anno domini 1946

Please sir, for me, sir, Won't you see if you see, sir? Oh dear, I dread, I seem to have lost my head. I think I left it about, It fell to the ground, And I kicked it around; Has anyone seen, no need to be mean, My bloody, fat, ugly head?       © Aurelio Voltaire       — Оч-чень интересно. Ничего не хочешь мне объяснить?       — Мгм-м. Этот черномазый воняет дичью, мэм. — Аластор сплёвывает под ноги несколько фаланг, разгрызенных в труху, и суёт сигарету в рот, прикурив от канделябра, — привычный жест двух пальцев, искра, гедонистический вдох с выдохом куда-то вверх. — И на вкус не лучше. Свинья. Рози будто невзначай проводит пальцем по его хребту, — от лопаток до затылка, — прежде чем увести в сторону, отгородив их обоих от косых взглядов и корчащегося в судорогах Джо Дровосека чрезмерно-пышной шляпой с перьями и птичьими костями:       — Фу, какой же ты грязный. Ну-ка, дай, приведу тебя в порядок.       — Иисус, дева Мария! Нянчишь, как маленького.       — Твоя бабушка ещё девственницей была, когда тётушка Рози губернаторшей стала, — нежным и одновременно с тем наставительным тоном говорит Рози, взъерошив ему загривок, подтащив и силком усадив на стул, — так что соизволь-ка слушаться... хотя бы иногда, договорились? Аластор морщит переносицу, но всё-таки позволяет ей обтереть кружевом платка брызги крови поверх кровоподтёка на скуле: значки у него красноречиво расширены, глаза — мокрые, сердцебиение — учащённое, а в помехах блюза всеми фибрами ощущается потрескивание.       — Всё со мной в порядке, правда. Это не моя.       — Ни на минуту оставить тебя нельзя, мамзер, — вздыхает Рози не без упрёка, тщательно приводя грешника в вид, достойный джентльмена. Аластор, просияв бессовестной улыбкой, рывком ослабляет ворот рубашки с узлом галстука:       — Да ладно тебе, не ворчи. Негодяй, досадливо думает Рози. Прежде она никогда не посещала пиры с мужчиной, — тем более с настолько рыжим, наглым, совершенно очаровательным в своём безвкусно-красном пиджаке и немецком монокле, — и этот мужчина должен во всём соответствовать её чувству прекрасного. И, ясное дело, консорт, который принял приглашение, не должен отгрызать в пылу драки чужие пальцы… во всяком случае, в чужом поместье, на празднике, прямо на глазах у Зестиэля бен Морде.       — Где ваши манеры, молодой человек? Мы же договорились: никаких неожиданностей на приёме. «Молодой человек» опускает ресницы с невинностью ребёнка:       — Прости, порой мои методы разрешения споров не очень-то изящны. Мы с ним как-то не поладили… самую малость.       — Малость?       — Он оскорбил моё чувство прекрасного. Здесь слишком мало места для двух новоорлеанских джентльменов, которые обожают джаз.       — Врёшь.       — Не-е-ет. Разве ты не видишь, как я искренен?       — Значит, именно поэтому, — Рози слегка понижает тон, — ты отгрыз ему пальцы и отрубил голову? Всё дело в вопросе территории, дорогой мой консорт?       — Возможно, — не отрицает Аластор, вставив в глазницу стекло монокля на шнурке, и затягивается снова, облокотившись на стул, изрезанный символами-оберегами: любая вещь в поместье Зестиэля бен Морде несёт на себе печать эпохи распада. — Ну же, Рози, сердце моё, тебе-то что? Не он первый, не он последний. Тем более, его срок уже и так вышел, или… ну, вроде того.       — О-о, пупсик, ты такой милый, когда клянчишь, чтоб я не сердилась. Рози улыбается со всей присущей ей сладостью, ведёт ногтем в кружеве дамской перчатки по щеке и щиплет, прежде чем отдёрнуть, — лишь этот грешник позволяет себе называть её «дорогая моя», и лишь ему Рози позволяет это делать: Аластор достаточно мил, галантен, холост и уже двенадцать лет навещает её по праздникам, так что это в какой-то мере даже льстит. К тому же Аластор рыжий, и ему тридцать три земных года, — возраст Иисуса Христа: таких мужчин всегда тянет вытворять глупости. Аластор, выглядящий не очень-то виноватым, без лишних слов протягивает ей закурить.       — Ты что, правда сердишься?       — Сержусь? Пф-ф, нет, — отвечает Рози, запаливая мундштук во рту, — если мы забудем маленький, незначительный, совершенно пустяковый факт, что он владыка, а ты пока что не владыка, дорогой мой Аластор. Нувориш и выскочка.       — О, бога ради! Я, по-твоему, дитя малое? Я знаю, что делаю.       — Сдаётся мне, топор был лишним. Мог бы ограничиться пальчиками. — Рози наставительно качает указательным перед его носом, садится рядом и, поправив юбки, с наслаждением курит сама: платье у Рози красное, как сам грех, многослойное, в оборках, затянутое корсетом, застёгнутое до самого горла, — самое лучшее, любимое, бархатное, её профессиональная гордость. — Теперь сплетен не оберёмся. Ну-ка, только честно: зачем ты это сделал, м-м? Аластор ухмыляется в похожей манере, щёлкает пальцами, взваливает ноги на стол, — лодыжкой на лодыжку, рядом с подносом, так, чтобы всем была видна пара нечищеных ботинок: из-за расширенных зрачков оба его глаза кажутся совсем чёрными. Тональная магия вновь пронзает пространство вибрацией джаза, — звучная, вульгарная, чересчур уж земная.       — Может, мне просто захотелось устроить шоу, дорогая моя Рози. Зрелище. Все любят шоу и скандалы, поверь мне!       — А, — слабо говорит черноволосая Долорес, младшая из консорток владыки Валентино, и лишь сейчас, разглядев всё, начинает плакать навзрыд, закрыв лицо руками в кольцах; преподобная мать Бригитта смеётся в голос, отец Сальваторе и Расколотый Камень молчат, Яогуай снимает перстень и кусает ноготь мизинца, а Валентино, спохватившись, встряхивает её, сжав под мышками и поставив на негнущиеся ноги.       — Эй, Лоло, не позорь меня. Ничего страшного не случилось, чёрт возьми!       — Но они же… он… господин, он зарубил его. А где голова?       — Не твоё дело, Лоло, — шипит Валентино сквозь вставные зубы, шлёпнув её по плечу, — вытри слёзы, да поживее. Ты радовать и развлекать меня должна, а не рыдать, слышишь? Эй, кто-нибудь, успокойте эту дуру! Другая консортка, Розалинда, кутает её в линялые меха, берёт за руку и ведёт к Хаскеру, жестом прося о помощи, — она не разговаривает из-за отрезанного языка: квартет бесовок-помощниц тянет к ним руки, но занятый раскладом карт Хаскер, обленившийся и растолстевший под покровительством Маммона, окриком заставляет их отлипнуть, по-кошачьи ворчит и тянется за абсентом. Говорят, Маммон взял Хаскера, — цыгана, — на службу, когда тот уже забыл жену, детей и собственное имя, превратившись в шелуху самого себя. Обычно грешникам так не везёт: король Маммон, конечно, самодур, прожорлив и капризен, как ребёнок, но никто на него не жалуется.       — Садись, дочка. Да не трясись ты так, выпей. Хочешь, погадаю, пока твой хозяин ругается? Топор Джо Дровосека вонзился в столешницу, — криво, почти посередине, расколов трещиной акедийскую древесину. Сам Джо, ещё недавно полный жизни, обмякше лежит поперёк, опрокинув винный графин; кровь течёт по трещине, погрызенная рука только-только перестала дёргаться в судороге, а Зестиэль бен Морде держит в руках его отрубленную голову, сжав под челюстью и прихватив в пригоршню жирные из-за сала кудри, — костлявый, сгорбленный, похожий на сутулую чёрную тень.       — Господин Зестиэль, — кричит Валентино, сгибая сцепленные в замок костлявые пальцы, — вышвырните уже этого недокормыша и его шлюху! Это она его осквернила, я по запаху чую. Она!       — Не ты здесь господин, щенок! — ещё громче кричит отец Сальваторе. Рози ловит на себе взгляд Зестиэля, по-свойски подмигивает ему, выдохнув ещё раз и сбив пепел мимо платья, и почти жалеет, что четыре минуты назад сплетничала в компании его сиятельства графа Готье де Шатильона. О, посмотреть бы лично на то, как Аластор вальсирует с мужчиной, а потом отгрызает ему пальцы. Интересно, вернут ли на место эту несчастную, жирную, истёкшую кровью голову? Всем известно, каким был Джо Дровосек, любитель джаза. Аластор ведь был там, в Новом Орлеане, когда Джо написал в газете объявление о музыкальной ночи… — наверняка он знает, что однажды Джо замахнулся топором на беременную.       — Эй, Валентино, он что, ваш клиент?       — Нет, чёрт бы его побрал, я бы запомнил этого рогатого кобеля! Я всех каннибалов за милю чую!       — Глядите, ещё и смеётся над нами, — пренебрежительно замечает Хаскер, швыряя перед Долорес пару карт. — Что за физиономия! Аластор оскаливается ему в ответ, сняв ноги со стола и демонстративно затушив окурок в чьём-то кубке, — не всерьёз, без подобострастия, лишь для видимости. Зестиэль бен Морде снова гладит кудри Джо, пряча голову в складках тамплиерского походного плаща, и веско указывает на дверь.       «Увести?» — беззвучно, одними губами уточняет Рози.       «С глаз моих долой». Рози, вынув мундштук изо рта и встав, по-привычному невзначай проводит носком сапога по каблуку ботинка Аластора, задев щиколотку подолом юбок.       — Сколько Хаскер тебе теперь должен, пупсик?       — Сущую ерунду, дорогая моя! Он должен мне какую-нибудь маленькую, совсем пустяковую услугу.       — О-о! Любопытный расклад. Аластор, задрав нос, прилюдно кладёт руку на её талию, — точь-в-точь так, как положено по правилам приличия, не выше и не ниже бёдер: Рози ощущает его сердцебиение, — учащённое, явное, будто грешник по-прежнему одновременно напуган и возбуждён, — и, подхватив изящным жестом платье, по-дружески обнимает поверх плеч.       — Пойдём, дорогой. Нам тут не рады. Нет-нет, конечно, есть здесь и её вина, — не стоило обращать этого очаровательного рыжего американца в не менее очаровательную рыжую угрозу, обучая пятидесяти девяти способам приготовления человечины, — но… что ж, по крайней мере, ни Рози, ни подземной столице скучать с этим американцем теперь не придётся. Пожалуй, это и впрямь любопытный расклад. ***       — Эй! Прекрати! Аластор с гадким хихиканьем ловит её за талию, заталкивает в одну из арок с доспехами и, поморгав в полумраке, оглядывается туда-сюда, словно олень, загнанный охотничьей сворой.       — Мы на втором этаже, да?       — Дилетант, — ругается Рози, выбравшись и весомо шлёпнув его пониже спины в назидание, — давай, ещё разбей тут что-нибудь. Аластор отвечает выразительным «ауч-ч», состроив по-детски покаянное выражение лица: Рози, фыркнув, ведёт его за руку прочь, придерживая шуршащие сборчатые юбки выше колен, — прочь от хозяев, прислуги и гостей, прочь от Валентино, Бригитты и Зестиэля бен Морде, прочь от обезглавленного мертвеца.       — Всё, хватит с тебя пряток. Что бы ты без меня делал, молодой человек?       — Нашёл бы кухню, мэм! Нос у меня на месте, — парирует Аластор, перехватив её за запястье поверх перчатки. — О-ой, ну что за взгляд? Виноват я, что ли, что в замках нет указателей? Матушка-Америка не очень-то ими богата.       — А какой самый-самый старинный замок ты видел? — Рози не без любопытства теребит под подбородком шляпную ленту. — Только честно, хорошо? Не люблю, знаешь ли, когда мне врут. Можешь вообще не отвечать. Аластор трёт двумя пальцами усы.       — Ну, видел кое-что в Атланте и Чарльстоне. Довоенное. И ещё дом Домергю-Баттиста, когда навещал деда в Новом Орлеане.       — А когда его построили?       — В первой половине прошлого века. Прапрадед купил кусок земли, когда во второй раз женился. Он был спаньярд, дочери хорошее приданое дал, — замечает Аластор не без самодовольства: Рози не слишком-то понимает, чем тот так гордится, но на всякий случай решает изобразить звук согласия.       — Спаньярд? Ах, испанец? Как Сальваторе?       — Ты про инквизитора с козлиными рогами? Нет, не совсем, он… — Аластор, запнувшись, вновь потирает усы, — хм-м, как бы объяснить-то? Представь, что у кого-то родня с четвёртого круга переехала на третий. Их дети ведь не будут такими же, как на четвёртом, правильно?       — Полнейший бред! — не соглашается Рози с его доводами. — Какой дурак уедет от Маммона к Вельзевулу? Вельзевул каждую субботу десяток подданных на жертвенник кладёт, чёртов обжора, он всех детёнышей слопает. Аластор открывает рот и решительно поднимает палец, — собирается возразить, — но тут же понимающе прыскает смехом, заложив за спину руку с тростью:       — Прости-прости, дорогая моя! Ma faute , совершенно ужасный пример.       — Запомни, Аластор, — тоном наставницы напоминает Рози, сняв с крюка фонарь на жиру, — хочешь сгнить заживо или во славу Вельзевула — иди в угодья Чревоугодия.       — Может, лучше на восьмой круг?       — Ну, или на восьмой круг. Там горный перевал перед Коцитом, ничего хорошего. Зато-о… зато уйма отборных грешных душ. Валентино тоже с перевала, ты ведь помнишь? Рози смотрит в его расширенные зрачки, растянув в ухмылке рот, и выражение лица Аластора становится иным, — он по-прежнему насмешливо улыбается, но теперь как-то совсем уж недобро:       — Слышала? Валентино назвал одну из своих наложниц в твою честь.       — Слышала. У него столько интересных идей, — ещё злее отвечает Рози, — так лестно, знаешь ли, когда в твою честь называют шлюху.       — О, к чёрту Валентино, я придумал кое-что поинтереснее! — Правый глаз Аластора сужается за стеклом монокля. — Хочешь, принесу тебе его голову?       — Нет уж, не сегодня. Хватит с меня твоей выходки с Дровосеком, — отвечает Рози, подняв указательный палец в не терпящем возражений жесте. — Подари мне его сердце, если он вздумает на меня посягнуть.       — Мерзость! Переваришь?       — Еще чего, не собираюсь я есть эту гадость! Собаке скормлю, не откажется. Аластор полушутя, полувсерьёз кланяется, приложив к груди пятерню в перчатке с обрезанными пальцами:       — Договорились, мэм.       — О-о, вы просто очаровательны, мой рыцарь, когда ведёте себя прилично, — с довольным видом щурится Рози, протянув запястье для поцелуя.       — Ваш с тех пор, как мы встретились, леди, — не остаётся в долгу Аластор, сжимая её ладонь чуть-чуть дольше, чем стоило бы. Их тени следуют за ними по гобеленам в запахе горелого жира, — наследие аваддона, порождение первородного хаоса, вышедшее из бездонного чёрного моря; Рози щёлкает языком, проверяя акустику, — Аластор кажется спокойным, но от него по-прежнему пахнет кровью, да и статические радиопомехи слишком явно скребутся под кожей, — и, оглядевшись, дёргает за рукав пиджака.       — Идём, сюда. Тут гостевая с библиотекой. Посидим здесь, пока господин Морде успокоится, он старик отходчивый.       — А иначе что? Простит, когда сам парочку голов отрежет? — цинично интересуется Аластор.       — Одну, дорогуша, одну. Знаешь, рыжую таким, с рожками.       — Эй, это ведь ты меня таким сделала!       — Зато меня лю-ю-юбят. Я местная, мне всё простят, — как можно более мерзким и одновременно сладким тоном поясняет Рози, тыкнув его пальцем в нос, — проще моего любовника прибить, чем меня. Аластор, скривив рот, берёт у неё фонарь и, подняв на уровень монокля, оглядывает гостевую пытливо-жадным взглядом мальчишки. Гостевая пахнет жиром, смолой, пергаментом, выделанной кожей и оленьей шкурой из Ле-Пюи-ан-Веле, наброшенной на кресло у очага; своды украшены гобеленами в стиле Байё, ощетинены десятками клинков, — пики, бубны и трефы войны, зазубренные и точёные, бургундские и готические, — а со стен на гостей скалятся звериные головы.       — Memento mori , верно?       — Unicuique secundum opera eius , детка.       — Кто это? — Аластор с любопытством осматривает человеческий череп, отрубленный под самый свод, выставленный напоказ, обтянутый шапкой поверх парика. — Выглядит как подонок. Он мне нравится.       — Это владыка Кетч, детка! Худший палач в Англии. Ни одну голову не отрубил с первого раза, ему однажды герцог шесть гиней заплатил, и всё впустую. — Рози хихикает в кулак, словно рассказала лучшую в мире шутку: о, как славно хрустнула шея Кетча на собственной казни! — Очень любил всякие шутки. Знаешь, однажды одна из его шуток оказалась не слишком-то смешной.       — Что ж, — подмечает Аластор, — по крайней мере, потерял голову на любимой работе.       — Счастливчик, — соглашается Рози, — всем бы так жить. Прямо-таки подарок судьбы!       — Ну-у, я бы всё-таки этот подарок вернул обратно. Аластор выливает вспыхнувший жир из фонаря в каминный очаг, звучно щёлкает пальцами, дунув и распалив пламя ещё ярче, — тени брызгают во все стороны, словно стая зайцев, — и некоторое время изучает нагромождение книг, свитков, рогов и черепов, а затем, хлопнув тростью поперёк ладони, с недовольным видом шарит по карманам.       — О, чёрт. Чёрт! Я где-то выронил сигареты.       — Бедня-яжечка, — нарочито-жалостно тянет Рози, демонстративно подбирает юбки и прохаживается рядом, — так, чтобы каблук сапога задел берец его ботинка. — Ничего, у тебя и так зубы жёлтые. Аластор, фыркнув «спасибо, поддержала», задирает подбородок, уперев кулак в худое бедро, присвистывает, залюбовавшись оленьими рогами над камином, — ветвистые, раскидистые, — и, подняв руку, водит перед глазами пальцем, словно хочет обрисовать каждый отросток.       — Вау, вот это рога. У меня тоже когда-нибудь вырастут такие? Хочу такие же.       — Бойся своих желаний, дорогуша! — Рози немигающе-жадно, словно из засады, наблюдает за этим жестом, в похожей манере уперевшись руками в бёдра. — Хребет будет болеть. Рога у оленей тяжёлые, знаешь ли. В профиль Аластор кажется ещё моложе: от него пахнет чем-то жжёным и мускусно-терпким, из-под рукава пиджака выбился несвежий манжет рубашки, из андерката — прядь, и рога у него — свежие, бархатные, ещё не затвердевшие: так и хочется их защекотать, — чуть неправильный прикус и по-девичьи пушистые ресницы. Пф-ф, зачем Аластору такие прелестные ресницы? Ему же совершенно плевать.       — О-о, не сомневайся, я стану ещё краше! И на мои кривые зубы никто не будет пялиться. — Аластор гладит пальцем корешки in folio, по-хозяйски разваливается в кресле у очага и кладёт ногу поперёк подлокотника, небрежным жестом ослабив галстук. — У вас тоже говорят, что рога — это символ неверности? Знаешь, новоорлеанские мужья терпеть меня не могли. Рози щурится не без насмешки, — вряд ли Аластор из тех, кто развлекается мелочно, за спиной: Аластор скорее тот, кого ловят с поличным в чужих объятиях, со следами помады на шее.       — Ах, ты ж мой дамский угодник. Скажи честно, ты с их жёнами хоть целовался-то?       — Ну-у… Танцевал, дорогая моя. Очень, очень хорошо танцевал. — Аластор поводит ухом, подкрутив пальцами усы, — нагло, с явной насмешкой, как грешник на исповеди. — Знаешь, в день, когда я родился, папаша вернулся с охоты и подарил маме оленью шкуру. На секунду Рози задумывается, на кого Аластор больше похож, — на отца или, может быть, всё-таки на мать.       — А она, я так понимаю, подарила ему сына? У нас говорят: чем больше рога — тем лучше олень и здоровее потомство.       — О-о, даже так! — Взгляд у Аластора по-прежнему въедливый. — Значит, я пока что недостаточно хорош?       — Почему же? Вполне, вполне мил, — воркует Рози, прошуршав юбкой и склонившись над ним, — так низко, что чует тяжёлое амбре дыхания, — но, знаешь ли… хм-м, да, не настолько хорош.       — И что же ты знаешь?       — О-о, я столько про тебя знаю, лапушка! Пьёшь, куришь, гуляешь чёрт пойми где, не водишь тётушку Рози на ужины и свидания, — не без упрёка перечисляет Рози. — И доводишь до слёз её камеристку… нет уж, не строй такое выражение лица! Я знаю, это ты её цапнул. А уж твой вкус в одежде!..       — О, вы ранили меня в самое сердце, мэм! Зажарьте его с перцем, зачем оно мне теперь, — драматично жалуется Аластор, прижимая ладонь ниже галстука и болтая свешенной ногой. — Серьёзно, чем так плох мой пиджак?       — Тем, что это полная безвкусица. Соизволь-ка встать, когда леди говорит! Прояви уважение, мужлан! — Рози со всем присущим ей изяществом хватает его за галстук и, выдернув из-под жилета, тянет к себе, словно за поводок. — Слишком уж ты самоуверенный для грешника. И прожорливый, как стая собак. И вечно немытый, я тебя за милю чую. И… Аластор, выплюнув «ауч-ч», неприкрыто-нахально подаётся к ней, прижимаясь к бёдрам и принимая правила игры, и не менее нахально делает вид, будто подставляет рот для поцелуя, — несомненно, вместо поцелуя он предпочтёт впиться в губы с языком до крови:       — Рози, прелесть моя, дорогая, драгоценная, очаровательная, я что-то никак не пойму: когда ты уже покончишь с моими, бесспорно, многочисленными достоинствами и начнёшь перечислять недостатки? Рози дёргает Аластора за галстук, скрутив горло ещё крепче, — гх! — лижет ухо вместо того, чтобы не менее крепко поцеловать: существует ли вообще что-то противнее, чем поцелуй в губы? — и, поддавшись голоду с любопытством, кусает хрящ до привкуса железа во рту. О, Рози, дорогая, не ври себе: ты знала, знала, что хочешь этого мерзавца, особенно когда он выплюнул отгрызенные пальцы, — довольный, торжествующий, в отвратительно-красном пиджаке, словно Юдифь, застигнутая охраной Олоферна.       — Ух, съела бы тебя, молодой человек. Аластор не сопротивляется, — лишь ненадолго замирает, издав по-оленьи грудной писк, но вместо возмущения щекотно целует её в щеку, сгребает в объятия, подхватывает под бедром, задрав и напрочь смяв бархатные юбки, тискает задницу, — вполне, впрочем, со знанием дела, — и прижимает спиной к инкунабулам в позолоте. Рози возмущённо взвизгивает, вцепившись в полосатую ткань его пиджака: нет-нет, она не против, но слишком уж грешник торопится! — а рогатая тень, задрожав и сжавшись в комок, раздирает себя в клочья на истёртых in folio.       — Ну, знаешь ли, вальсировать можно и без спешки. Как-то это не по-джентльменски, дорогой мой Аластор, — упрекает Рози, щекотнув его щеку перьями шляпы, и расстёгивает крючки лифа, — один за другим, от горла до корсета. Застёжки кажутся слишком мелкими, пальцы не слушаются, и Рози не знает, от холода это или из-за нетерпения, — всё предстоящее кажется столь же естественным, сколь соитие Адама-отца и матери-Евы. — Я, конечно, женщина занятая, но у тебя же есть чувство такта! Ну-ка, поухаживай за мной. Аластор обнажает зубы до дёсен, суя монокль в карман пиджака, — зубы у него нечищеные, криво поставленные:       — О-о, m'eskize . Будет достаточно по-джентльменски, если я расцелую твои прелестные руки? Рози, прищурившись, кивает с довольным видом, — что ж, пожалуй, вполне сгодится; Аластор жестом собственника сгребает её пальцы своими, бегло огладив и поочерёдно перебрав, — обрезанная кожаная перчатка поверх ажурного кружева, — и подчёркнуто-невинно целует сгиб запястья, приложив ладонь в кружеве к щеке. О-оу. Мелочь, чепуха, ничего особенного: всего лишь обыденный жест, всего-навсего приглашение к вальсу, — но Рози чувствует, что как-то непривычно возбуждена.       — Знаешь, Аластор, ты до сих пор дышишь лишь потому, что я нахожу твою наглость чуть-чуть забавной.       — О-о, я самый везучий из твоих ухажёров? Ну, понимаешь? Уха-жёров, — ещё хуже язвит Аластор, трётся об перчатку, целует в другую щеку и тут же кусает шею, ощутимо впившись зубами над жилкой яремной вены.       — Что за манеры! Кошмар! Рози не без раздражённости хлопает его по заду: слишком уж Аластор поспешен в сравнении с той непринуждённой галантностью, с какой он приглашает её на вальс или партию в вист. Хотя, может, это и к лучшему, что сопляк умеет вести себя как олень в гоне?       — Ах, прости-и-и, прости, прости меня, я абсолютно ужасен, — хихикает Аластор, греясь в её декольте: руки у него жёсткие, сухие, в мозолях, с парой шрамов. — Прекратить?       — Раздразнил и бежишь? Что, уже перехотел? Не-ет, нет уж, — выдыхает Рози над ухом, потёршись носком сапога об его ботинок: кажется, штанина задралась выше берца. — Теперь ты должен как следует вылизать, согреть и раздеть меня, молодой человек. Не отвертишься.       — Вы так неромантичны, мэм, — скалится тот, лижет горло ниже кадычного хряща и, запнувшись, как-то совершенно неумело возится с узелками исподнего лифа. — Гос-споди. Ты ограбила музей девятнадцатого века, да? Рози хихикает: тоже мне, дилетант, — и вновь косится на оленьи рога: что ж, видимо, грешник не лгал, намекая, что предпочитает поцелуям танцы.       — Пф-ф-х, молокосос. Ты хоть вообще знаешь, как снимать с леди бельё? Аластор оскорблённо дёргает ухом, затем — подбородком, раскусив и разорвав шнуровку напрочь, и, награждённый пощёчиной, впивается всеми зубами в молочную железу, — бесцеремонно, словно хищник, схвативший добычу за горло.       — Сукин сын, тварь, свинья! Это египетский шёлк, собака! Я тебе все пальцы по локоть откушу!.. м-гх… Рози, глухо зарычав от негодования, застонав и поперхнувшись на вдохе, запрокидывает голову в шляпе с перьями и птичьими костями, упруго выгибается в лопатках, трётся каблуком об лодыжку. О, чёртов охальник! — а ведь Рози, решив, что он намерен попробовать лишь то, что у неё между ног, уже собралась скучать. Аластор то сбивчиво целует, то по-животному сосёт её грудь, впившись ртом и щупая другую пальцами в обрезанной перчатке, — правая рука лежит на бедре, вжимается когтями в бельё; платье мокнет от слюны, и Аластор, сплюнув и наспех обтеревшись лацканом, снова кусает, зажав сосок языком, — ещё ненасытнее, чем прежде, словно норовит наверстать всё-всё упущенное. Рози развязно стонет без какого-либо стыда, сунув пальцы меж щекой и десной, дышит ртом, носом, полной грудью, — о, как хорошо, что этот мерзавец разорвал шнурки нижнего лифа! — и всхлипывает от непривычного чувства цельности: так ли чувствует себя мать-Ева, выдранная с кишками из плоти Адама-отца? — пока боль растекается по жилам, сводит дрожью, скручивает узлом живот под диафрагмой, греет, словно кормящая мать, обернувшая шерстяной шалью детёныша. Да, вот бы ещё они занимались этим не стоя.       — Аластор, дорогуша, прелесть моя, лапушка, я женщина взрослая, у меня сейчас спина отвалится.       — О’кей, — хрипло говорит Аластор, вновь вытерев усы лацканом, торопливо хватает её за талию, — слишком близко, бедром к бедру, — и уводит от инкунабул к очагу с оленьей шкурой. — Да нет же, нет-нет… не на колени. Ложись сюда. Вот так. Да уж, лучше места не сыскать, недовольно думает Рози, бухнувшись в кресло и поёрзав задницей, — лучше бы развернулась и упёрлась локтями в стену, меньше мороки, — раздвигает ноги с шорохом юбок, выразительно шевельнув бёдрами, и наблюдает за его выражением лица:       — М-м-м. Ясно всё с тобой, пупсик. Хочешь быть сверху? Аластор не менее выразительно скалит зубы хищника, по-рыцарски опустившись перед ней на колени.       — Если вы позволите, леди. Один разок, что в этом такого-то? А на втором раунде…       — Ещё не решила, знаешь ли. Ну-ка, сынок, давай, убеди меня хорошенько. Рози упирается сапогом ниже пряжки его ремня, одновременно прикрыв руками грудь, — скорее игриво-дразняще, чем строптиво: Аластор лишь щекочет её под коленной связкой, опирается локтем на бедро и, не слишком-то изящно шмыгнув носом, вгрызается ниже уха со столь явным желанием, что Рози ахает, ощутив, как у неё ноет низ живота. Фу, мерзавец, зверь с оленьими ушами. Даже не умеет толком обходиться с женщиной, — слишком тороплив, неловок, явно прежде так не кусался, — и… ох, господь, какой же Аластор горячий! — жилистый, рыжий, поцелованный огнём, жарче, чем плавильня. Через час, когда скандал поутихнет, соблазнит на танец какую-нибудь гостью или одну из шлюх, а Рози будет курить мундштук и, может быть, примет приглашение его сиятельства графа, — лишь им двоим будет известно, чем интеллигентная, фривольно флиртующая со скуки пара хлыща-холостяка и леди занималась здесь, под оленьими рогами на шкуре из Ле-Пюи-ан-Веле, вдали от чужих глаз.       — Аластор, — то ли выкрикивает, то ли требует Рози, обхватив пальцами в кружевных перчатках его голову за ушами, куснув и взъерошив жгучий андеркат до корней. Подол верхнего платья сбился на бедро, лодыжки свело судорогой, и вообще не слишком-то здесь удобно, — но чёрта с два Рози прекратит.       — Господь мой, Иисус Христос, пресвятая дева Мария, да ты в десять раз лучше, чем шот ржаного виски, — сознаётся Аластор, с присвистом облизав мокрые от крови усы, — ты и мертвеца заведёшь. Рози, прыснув смехом в ответ на столь несуразную любезность, играет с его волосами, ерошит ногтями, чешет, — бережно, почти по-матерински: пожалуй, есть что-то милое в том, что Аластор столь восхищён её грудью, — как ребёнок, отнятый у матери.       — Невоспитанный, грязный мужлан. Как мне теперь, по-твоему, надевать мои прелестные платья с декольте?       — Да-а-а, да, с моей стороны это поистине непростительно. Я ужасен, — почти виновато сопит Аластор, задрав голову, и собирается снять перчатки.       — Нет-нет, оставь так! И пиджак не снимай, хорошо? Не раздевайся. Кровь из носа капает на её корсет, — печать пощёчины, — но Рози хватает его за ворот рубашки, щекочет подбородок, обводит пальцем усы, возвращает когтистую пятерню себе на грудь, говорящим жестом огладив костяшки. Нет уж! — пусть всё, что принадлежит Аластору, всё, что она позволяет ему вытворять с собой в этом прелестном бархатном платье с расстёгнутым лифом, станет чем-то общим, — запах его рта и немытого, потного жилистого тела, чужая кровь на руках, потёртость швов ублюдски-крикливого пиджака, следы на груди, укусы на шее, разбитый нос с привкусом железа на дёснах.       — Не-е-ет, нет уж, прелесть моя! Ты всех на уши поставил и порвал моё бельё, теперь извинениями не отделаешься. Постарайся хорошенько, порадуй меня.       «Интересно, это ж насколько хорошо твой рогатый кобель тебя трахает, а? Небось, из-за того, что больше не может никого покрыть?» Аластор замолкает, — шуршит её задранной юбкой, вылизывает шею с грудью, с явным удовольствием сглатывает кровь со слюной, дыша ртом, своевольно, — словно холостяк, обхаживающий замужнюю леди с намерением наставить мужу рога, — жмётся губами к следу от зубов, кусает проколотую серьгой мочку уха, щекочет усами. Господи, дурак, заблудшая душа. Рози трётся коленом об его колено, затем — каблуком сапога об поясницу, подставляется под голодный рот, зажимает ладонью сосок, облизывает губы в помаде, представляя в самом развратном виде, как её пальцы в кружеве пробираются под его рёбра с догола содранной кожей, — обдирают до хрящей, щекочут, копаются во внутренностях, подобно трупным червям. О, Аластор, лучше бы тебе бежать прочь: когда-нибудь тётушка Рози распробует тебя по-настоящему. Аластор, укусив её ещё раз и шлёпнув по бедру, с каким-то интимным всхлипом утыкается носом в бархатный лиф.       — Гх, господь всемогущий, ты такая рослая. Меня рослые женщины ужас как заводят.       — Мгм-м… м? Это ты ещё императриц не встречал.       — Знаешь, в Америке женщины были как-то пониже.       — Лёжа все мы равны, — философским тоном подмечает Рози и снова зарывается в его остриженный затылок, взъерошив против шерсти и пройдясь по позвонкам, словно по клавишам клавесина. — Вот так, мой хороший, славный, моё дитятко, умница… порадуй тётушку Рози…       — М-м-м, — Аластор, уже ничуть не стесняясь, глухо стонет, выгибается и елозит, когда её ногти чешут его хребет ниже загривка, — ты так славно пахнешь. Агх-х. Рози кладёт два больших пальца чуть выше кадыка, слегка сжав ничем не защищённое горло. Подумать только, насколько Аластор сейчас уязвим! — всего лишь сдавить, сжать до хрипа его прелестную кадыкастую шею, свернуть позвонки ниже свода, — и этот хлыщ обмякнет в её руках, мгновенно лишившись своей привычно-гордой осанки… и Рози привычным движением вывернет ему челюсть до самого горла, разорвав сухожилия и выломав зубы, — а он не сможет поднять на неё даже пальца. Чш-ш, ну же, дорогуша, не бойся. Аластор сглатывает, привстаёт, опирается, наваливается на неё, смяв коленом задравшиеся юбки платья меж бёдер, — он ощутимо тяжёл, как и подобает мужчине, несмотря на худобу, рёбра и впалый живот, — и, ещё раз сглотнув, неожиданно нежно целует след укуса над яремной веной. Рози, мокрая и довольная, напрочь сомлевшая от его запаха и собственного плотского экстаза: разве существует что-то интимнее, чем укусы, царапанье и причинённая по согласию боль? — призывно раздвигает ноги, не без любопытства трётся ниже пряжки ремня и не сразу осознаёт, что Аластор совершенно не возбуждён по-мужски. О-оу. Вот, значит, каков он. …о-о, господь, громовержец Яхве и рогатая Ашера, это ведь в тысячу раз лучше.       — Рози. Рози, послушай! Пожалуйста.       — М-м?       — Слушай, насколько я похож на извращенца? К чёрту всё, хочу есть. — Аластор по-звериному изучающе обнюхивает её лицо, щурится и, нырнув ниже, лижет близ подмышки: выбившаяся из андерката прядь щекочет кожу, а жилка возле трахеи бьётся ещё ощутимее прежнего. — Хочу облизать тебя всю, целиком. Везде, где можно и нельзя. И сожрать. И чтоб ты тоже грызла меня… ну, так, как за ухо. Это же неправильно, да? Даже флагелланты таким не занимаются. Всё это как-то не похоже на соблазнение, флирт или куртуазное ухаживание, — слишком уж неумело, словно Аластор впервые в жизни развлекается с женщиной. Рози, прыснув смешком, играет с его ушами: провести пальцем по шее, вверх-вниз, вверх-вниз, потрепать, сгрести в пучок волосы, обрисовать одним движением хрящ, прижать ладонями в тонком кружеве дамских перчаток, пригладить, приласкать, пощекотать, — так, чтобы Аластор сдался, замер до дрожи, застонал ещё протяжнее, уткнувшись в изгиб меж плечом и расцарапанной шеей.       — Тихо, ти-ихо. Ты слишком уж напряжён, расслабься. Ну-ка, скажи: когда ты захотел в первый раз, м-м? Здесь или раньше? Из-за голода или так, из-за любопытства?       — А-а-агх, да заткнись ты… Рози снова смеётся, сталкивает его с себя, шлёпнув пониже спины: нижняя юбка, кружевная, тонкая, как пух, едва-едва не обнажает колено, — и собственнически седлает, перекинув ногу через бедро, словно объезжает дикого оленя. Леди должна ездить верхом. Аластор, — осёдланный, возбуждённый, мокрый из-за слюны, расслабленный до того, что Рози могла бы запросто взять его голыми руками, содрать кожу с лица и всунуть пальцы в истёкшее влагой горло, — не сводит с неё взгляда, когда Рози трётся бедром об ткань его штанов.       — Что за манеры, молодой человек! Из-за тебя платье теперь мокрое.       — Да, я веду себя ужасно. Могу ли я рассчитывать на милость, госпожа губернатор? — упрашивает Аластор, приобняв её за талию и словно невзначай подставив горло, — укрощённый жиголо, напрягшийся всей своей жилистой спиной от лопаток до крестца. — Пожалуйста, Рози, дорогая моя, драгоценная, прелестная, пожалуйста-пожалуйста. Хочешь, ещё раз встану на колени?       — Грязное, омерзительное животное. Так бы и съела тебя с потрохами, — выговаривает одними лишь губами Рози, взяв его лицо в ладони и чмокнув меж бархатных, ещё не окостеневших рогов.       — Нет-нет, ниже, мгм… да-а… эй. С каких это пор мы вообще с тобой целуемся?       — Не в губы же, милый мой. Рози с любопытством водит пальцем по его усам: интересно, брился ли он прежде? Аластор стучит каблуком, но всё-таки выжидательно ёрзает в её руках, облизывая рот, — и Рози, досыта насладившись своей властью над ним, кусает ниже уха, по-хозяйски намотав на ладонь галстук, скрутив и дёрнув, словно за ошейник.       — Всегда носишь галстук, как я погляжу? Прелестно, вот так и носи. Аластор шмыгает, кашляет с отхарком, судорожно вдыхает, поперхнувшись слюной с кровью из носа:       — Кх-ха!       — А ещё у тебя очень, оч-чень милые оленьи ушки. Нежные. Такая прелесть, — интимно шепчет Рози в правое, инстинктивно вздрогнувшее, и лижет, обводя языком каждый изгиб хряща. — Ты такой смешной, когда они прижаты. Аластор сплёвывает что-то на франко-креольском, когда Рози вправляет ему носовой хрящ, не слишком-то деликатно зажав ноздри двумя пальцами; впрочем, в знак утешения Рози вгрызается в ухо, проколотое серьгой монокля, и Аластор, дёрнув ботинком и с видимым наслаждением прогнувшись в пояснице, тут же размякает в её руках, — ещё явственнее, чем недавно размякала она сама.       — Да-а-а-р-рх. Да. Как же ты хороша. Рози обцеловывает его шейные сухожилия, елозит поверх расстёгнутого пиджака, ерошит ногтями, следит за гримасой: о, господь, съесть бы целиком этого рыжего грешника, — раздеть, обнажить, разодрать, высосать костный мозг, сожрать заживо со всеми рёбрами и внутренностями, явив миру красоту костей с сухожилиями. О, господь, громовержец Яхве и рогатая Ашера! — они ведь взрослые, неглупые: почему они не занялись этим в первый же год, решив играть в леди и джентльмена?       — Разве никто никогда прежде не лизал твои ушки? Не верю. Они такие сладкие.       — Не-ет, дорогая моя, — отвечает Аластор со смешком, щекотно прижавшись разбитым носом и усатым ртом к её солнечному сплетению, — ни одна настолько не напивалась.       — Вот видишь, дорогой мой, — говорит Рози сомлевшим тоном, потрепав его ниже затылка, тискает крепче, чем намеревалась, и греет на груди, словно ребёнка, — наш мир полон неожиданных и прекрасных вещей. Ты как, в порядке? Аластор лишь вздыхает, — впрочем, не без насмешки:       — Пх-ха. Кажется, я сорвал куш. Сложно сказать, насколько долго оба молчат, потные и насытившиеся, перед тем, как нехотя оторваться друг от друга, — о, как же всё-таки хорошо сидеть вот так, обнявшись, словно после соития, — и посмотреть на панель с пляской Вакха; Рози слезает с его бёдер, поправляя шляпную ленту и приглаживая ладонью юбки, а сам Аластор ёрзает на сбившейся оленьей шкуре, сдёргивает перчатку, буднично плюёт на ладонь и, привычно-небрежным жестом оправив волосы назад, расстёгивает ремень с жилетом. Рози, взглянув на это, лишь фыркает, поправляя чёлку под шляпой: что ж, ожидаемо, — при столь длинных ногах мужчины порой бывают несколько… кхм-м, меньше. Интересно, что его настолько развязало, — светский приём с алкоголем, символ распутства в виде оленьих рогов, её грудь или собственные облизанные уши?       — Тебя ничего не смущает, лапушка?       — Ну, не знаю. Отвернись, если смущает. Где-то в коридорах слышны сплетни слуг, — шепчутся, обсуждают скандального консорта и его выходку, — а в гостевой зале поёт его сиятельство граф Готье де Шатильон, вооружённый виолончелью из костей. Что ж, сегодня в довесок к оленине по-французски их ждёт немного человечины.       — Говоришь, на такую леди, как я, у любого мертвеца поднимется?       — Сожалею, дорогая моя, — с привычной язвительностью парирует Аластор, огладив и сжав пальцами окрепший член, — без рук у меня поднимаются только уши.       — Вижу, — соглашается Рози, с любопытством глядя, как тот ласкает себя: кажется, даже внизу Аластор чуть-чуть похож на оленя. Надо будет как-нибудь разглядеть его получше. Изучить.       — Голова ещё эта… гх, не знаю. Дай пар сбросить, ей-богу. Рози буднично поправляет напрочь порванный нижний лиф, не торопясь с верхним, — в спешке нет никакого смысла, хотя лучше бы им вернуться одетыми, в пристойном статусу виде: впрочем, даже если Рози вытрется кружевом и застегнёт смятое платье, а Аластор перевяжет галстук, — гостям и так будет ясно, что они вдвоём дегустировали отнюдь не абсент. Аластор выдыхает минуту-две спустя, съёжившись и согнувшись в спазме до дрожи, обтирает ладонь об бледную шерсть внизу живота, вставляет в глазницу монокль, — кое-как, наспех, — и переводит дыхание, даже не собираясь застегнуть ремень. Рёбра с оттяжкой вздымаются под жилетом, словно лёгким не хватает воздуха, и взгляд у него теперь совершенно иной, — лишённый наглости, мокрый, чуть-чуть безащитный. Рози с непривычной для самой себя нежностью засматривается на эту уязвимость: что ж, маски сброшены, — Аластор всего лишь мужчина, истосковавшийся по женским рукам, рту и ласке.       — Нгх-х.       — Да-а-а уж, воистину исчерпывающе, — не без насмешки подмечает Рози, трогает кровоподтёк на груди и застёгивает лиф платья: всё-таки ей нужно соответствовать имиджу леди. — Мог бы и поблагодарить даму за приятно проведённое время, Аластор. Похоже, придётся мне поучить тебя хорошим манерам. Аластор, звучно цыкнув «благодарствую, мэм» сквозь передние зубы, достаёт двумя пальцами сложенный вчетверо платок из кармана жилета. Забавно, — каким бы несвежим его костюм ни был, он никуда не выходит без запасного носового платка.       — Мадам, кажется, сегодня вы лишили меня девственности.       — Месье, сладкий мой, вы вообще-то и до нашего знакомства не были девственником, — незамедлительно напоминает Рози, застегнув платье до горла на все крючки. — Донна, если я правильно помню, так? Так её звали? Или Шарлотта? Аластор дарит ей утвердительную ухмылку: смягчённый, вымотанный, мокрый от тёмной крови, стёкшей с прогрызенного хряща по шее под воротник, — тщательно вытирает платком шею в помаде и, снова цыкнув, прижимает его к уху.       — О, к чёрту их, мэм. Приведу вас на ужин под руку, как настоящую леди. Хорошо?       — О-о, не в таком виде, молодой человек! Дай-ка, приведу тебя в порядок.       — Невелика беда, вытру… ты что?.. Рози вновь подхватывает бархатные сборчатые юбки, раздвигает его дрогнувшие колени своим, садится между них, одёргивает расстёгнутые штаны вместе с ремнём и, не морщась, без какой-либо брезгливости вылизывает впалый, влажный от семени живот. О, она определённо понятия не имеет, каково ходить потом рядом с этим выскочкой, мило улыбаться, опираясь рукой на подставленный локоть, и наблюдать, как он строит непринуждённое выражение лица, — вряд ли Аластор вообще когда-либо представлял, что Рози снизойдёт ублажить его ртом… но, кажется, это будет очень-очень смешно. Впервые за весь вечер Аластор явно смущается, замирает, напрягшись в бёдрах, словно застигнутый врасплох олень, и заливается румянцем, словно девушка. Говорят, рыжие легко краснеют, — впрочем, на памяти Рози столь явственно-рыжими были лишь Наама, четвёртая императрица, и, по слухам, беззубая Сью Маллиган: императрице пять с половиной тысяч лет, а ругливую ирландку, зарубившую топором пьяницу-супруга, ничем смутить нельзя.       — Восхитительно. Откусишь, да?       — Ещё чего, сдался мне твой член. Будешь капризничать — откушу и выплюну, — невозмутимо объясняет Рози без тени стеснения, сглатывая со слюной и даже не трудясь прерваться, — так что, будь добр, соизволь-ка не ворчать. Выскажешь претензии потом, хорошо? Аластор хмыкает в знак согласия, кладёт ладонь в перчатке между её лопатками и шейными позвонками, поглаживает по хребту, — кажется, чертит когтем какую-то заковыристую радиосхему:       — Ну-у… я не знаю, приятного аппетита. Тебе хоть вкусно?       — В жизни бы не поверила, что ты чего-то постесняешься, — всё-таки хихикает Рози, целуя его в низ живота и проводя языком по внутренней десне поверх зубов. Солёный.       — Ещё чего! Просто как-то…       — Что плохого в том, что я тоже хочу тебя попробовать? — Рози с сочным присвистом обсасывает жёсткие из-за мозолей, не менее солёные пальцы, перехватив запястье.       — Это… ну-у… слушай, Рози, для леди это как-то совсем неприлично.       — Я что-то не понимаю, милый мой, — интересуется Рози без обиняков, облизав ладонь поверх пястной фаланги, — ты что-то говоришь о приличиях после того, как задрал на мне платье? Вместо оправданий Аластор щурится сквозь монокль и, покачав ботинком, тянется поправить прядь, выбившуюся у уха из-под шляпной ленты.       — О-ой, ещё глаза бы закатил, ханжа.       — Ну, знаешь, всё-таки есть разница. Я тебя там… между ног, имею в виду, ещё не лизал.       — Нет никакой разницы, Аластор. Ты трогал меня и кусал, когда-нибудь и между ног вылижешь, — хихикает Рози снова и, порывисто привстав, с оттяжкой целует его в висок. — Давай-ка, объясни: почему мне нельзя тебя попробовать, м-м? Что, в Америке леди так не делают? Аластор со смешком скребёт место поцелуя:       — Тьфу, ну тебя, леди в Америке сначала ходят в кино. У меня теперь ощущение, что мы сели в «Форд» и разогнались с нуля до сорока миль.       — Вот и славно. Ты теперь наш, — с нажимом на «наш» выдыхает Рози в его усатый рот, по-свойски цепко схватив за подбородок, дружески хлопает по бедру и встаёт, — так что-о-о… побудь джентльменом, застегни уже штаны и отведи меня на ужин, лапушка. Чрезвычайно хочу успеть отужинать олениной по-французски. Граф Шатильон всё без нас слопает, старый обжора. Аластор, моргнув из-за поправленного в глазу монокля, берёт её пальцы своими, подносит ко рту и целомудренно целует в костяшки, обнажая в ухмылке чёрные дёсны; лишь после этого он выпрямляется, с наслаждением хрустнув затёкшей поясницей, щёлкает пряжкой ремня, буднично перевязывает узел галстука, оправляет манжету с перчаткой, подхватывает трость, и, качнувшись на каблуках, подаёт Рози руку в пригласительном жесте, — столь невозмутимо, словно они всего лишь вели светскую беседу, а теперь намерены вернуться к гостям.       — Тогда позвольте сопроводить вас в вертеп чревоугодия… мэм? Дамы вперёд. Рози щурится, маскируя не менее довольную ухмылку любезной, — нет, всё-таки этот нахал определённо по-своему мил, — и, изящным жестом придержав юбки платья в реверансе, вкладывает пальцы в его жёсткую ладонь. От Аластора сладко пахнет помадой.       — Ах, дорогой мой Аластор, ты поистине очаровательный чёрт.