Экстра 3. Портрет

– Кх… Мэй-Мэй, что у тебя тут за свалка??? – проворчал Бай Усян, разбирая очередную гору из коробок. – Словно все десять лет сюда никто не заходил. А… Пчх!       Он громко чихнул, когда на него свалилась какая-то ткань. – Я, конечно, знал, что все художники немного барахольщики, но не до такой же степени! – фыркнул мужчина, отряхивая ладони от пыли. – Ты кого барахольщиком назвал?! – Тебя! – Я тебя сейчас тут одного оставлю всё это разгребать! – Да я утону под этими завалами! – Ну и поделом! Похороню тебя в коробках, никто и не заметит! – Какой ты жестокий!       На чердаке в действительности чего только не было. Как уже успел заметить Уюн, в коробках в основном лежали старые краски, наброски, различного рода материалы для рисования, ещё какие-то приблуды, которые Бай банально не мог опознать, а также картины. Много картин. Очень много картин. – Думаешь, у меня было время всё это прибрать? – ворчливо буркнул Мэй Няньцин, ковыряясь в каком-то старом чемодане. – Я сюда почти не заглядывал. – А собрание этих полотен говорят об обратном! – Это… Это старые работы, – бесцветно пояснил Мэй-Мэй, тяжело вздохнув. – Что-то из этого я просто не захотел доделывать. Что-то оказалось тут из-за заказчиков, которые не согласились забирать картину. А что-то…       На этом моменте мужчина осёкся, не желая развивать тему. Бай Усян, услышав тишину, озадачено посмотрел в тот угол, где копался старый товарищ. Судя по всему, Мэй Няньцина по какой-то причине расстраивали разговоры про работы, которым суждено остаться пылиться на чердаке. – Почему не выкинешь или не сожжёшь, раз они тебе не к чему? – осторожно поинтересовался Бай. – Некоторые из работ… память, – Мэй-Мэй убрал чемодан в сторону. – Тебе, наверное, будет тяжело меня понять. – Расскажи, – попросил Уюн. – Я хотя бы попробую. – Работая над картиной, художник отдаёт всего себя, – начал мужчина. – Силы, время, навыки, эмоции – всё это вложено в полотно. И законченная картина, одобренная заказчиком или собственным внутренним критиком приносит, несоизмеримое удовлетворение. Однако эти работы оказались отвергнуты или испорчены моей же рукой.       Он провёл ладонью по старой картинной раме. – Как бы мне не нравилось то, что я породил, уничтожить свои же труды рука не поднимается, – вздохнул Мэй Няньцин. – Нет, конечно, есть то, что было сожжено или выкинуто. Но эти картины были уродливыми. Я бы не посмел оставить их у себя. – Значит… всё, что тут лежит, так или иначе было одобрено тобой, но при этом всё ещё недостойно выхода в свет? – уточнил Бай Усян, кажется, начиная понимать логику художника. – Если это можно так назвать, – мужчина пожал плечами. – Для меня это память. Некоторые работы были написаны во время сильных эмоций. И я не смею их трогать. – Ммм… – Уюн задумчиво посмотрел на него. – Тогда понятно.       Далее они разбирали хлам молча. Но лишь до тех пор, пока Бай, перебирая картины в самом дальнем углу, которые были тщательно скрыты от чужих глаз, не наткнулся на одну занимательную работу. – Хм?       Полотно, что оказалось в его руках, было не очень большим. И то, что было изображено на нём, привело Уюна в лёгкое замешательство. Там был … он сам. Но молодой. С холста на мужчину смотрел человек с хитрой улыбкой и лёгким прищуром.       Картина была явно незакончена. Кое-где не хватало краски. Набросок, сделанный за один заход. Но глаза… Ледяные осколки, в которых ещё плясал тот дерзкий огонёк. Как же они были красивы… Словно живые.       Бай Усяну было крайне непривычно смотреть на самого себя из прошлого. И ещё непривычнее было осознавать, что работа кисти Мэй Няньцина. Посмотрев на дату, что была выведена на обратной стороне, мужчина обнаружил, что данное полотно было создано примерно три года назад. Три… – Мэй-Мэй… – Что ты там бормочешь? – бросил Мэй Няньцин, внезапно оказавшиеся за его спиной. – Что нашёл?       Уюн посмотрел на него и повернул картину. Мэй-Мэй пару мгновений пристально смотрел на его находку, словно всё никак не мог понять, откуда оно тут взялось. А потом, видимо, вспомнив, покрылся мурашками с ног до головы. Вот чёрт… – Довольно интересная работа, не находишь? – расплывчато пробормотал Бай, внимательно наблюдая за реакцией автора сие творения. – Я не думал, что ты её найдёшь… – пробормотал Мэй Няньцин, смотря куда угодно, но не на Уюна. – Почему она пылится тут, а не лежит у тебя в кабинете? – внезапно спросил мужчина. – Незакончена? Или… не прошла проверку твоего внутреннего критика?       Он спрашивал из чистого любопытства. Пусть работа и выглядела незавершённой, но при этом в этом было что-то в ней притягивающие и особенное. Глаза, что так и смотрели в душу. Определённо, Мэй-Мэй намеренно не стал продолжать работу над картиной. И поставил её в самый дальний угол. Подальше от собственных глаз. – Я же говорил… Все работы, что лежат тут – память, – глухо проговорил Мэй Няньцин, внезапно став совсем уж тихим. – И память не всегда означает что-то радостное. Порой… мои работы несут в себе совершенно противоположный смысл.       На первый взгляд, смотря на его картины, можно ошибочно посчитать, что дизайнер в душе неисправимый романтик. Но всё было совершенно не так. Почти девяносто процентов всех полотен были созданы на заказ и совершенно не отражали реальных мыслей автора. И лишь те десять процентов, часть из которых отправлены в стол, показывали реальность, которой жил Мэй Няньцин.       Порой серую, холодную, мрачную, жестокую и неприглядную реальность. Совершенную противоположность тому, что видят заказчики. И Мэй-Мэя всё устраивало. Ему было комфортно находиться среди своих работ, что не пестрили красками. Он не хотел, чтобы кто-либо совал свой нос ему в душу. И уж точно не думал, что этим «вторжецем» окажется Бай Усян.       Мужчины молчали какое-то время, каждый думая о своём. – Скажи… – негромко начал Уюн, отставляя свой собственный портрет. – К какой же категории относится эта работа?       Мэй Няньцин промолчал. – За то время, что мы убираемся, я успел уловить в здешних картинах одну схожесть. Они не пестрят цветами, – продолжил мужчина, так и не дождавшись ответа. – Но эта работа – исключение. В ней используется пусть и не яркий, но тёплый цвет. Словно луч солнца.       Мэй Няньцин: – …эта работа… Раньше она действительно была чем-то сродни острой иглы, что каждый раз впивалось в сердце, стоило только взглянуть, – всё же сказал Мэй-Мэй, уводя взгляд в пол. – Плохие воспоминания. Хах… Слишком слабая характеристика для картины, которая выворачивает на изнанку.       Мужчина тяжело вздохнул, усевшись прямо на пол и скрестив ноги. – На протяжении всех десяти лет меня съедало чувство вины за то, что я когда-то сделал. Бросил тебя и Се Ляня… Я старался забыть вас. Не тревожить разум бесполезной травлей и самоунижением, – тихо продолжил он. – Но… всё было так или иначе тщетно. Время от времени твой образ всплывал в моём подсознании. Я противился. Не желал давать волю чувствам, но… В одну ночь просто сорвался. Не думал о том, что рисую. А когда работа была сделана, просто не мог оторвать взгляд.        Мужчина с тоской посмотрел на портрет своего же авторства. – Я скучал… И боялся. Сначала эта картина висела у меня в кабинете, но потом… я просто убрал её на чердак. В самый дальний угол. Чтобы не вспоминать. Чтобы не страдать по тем временам, что уже не вернуть.       Мэй Няньцин всё ещё помнил ту ночь, когда написал портрет. После завершения, он ещё долго не мог оторвать взгляд от глаз, что, словно живые, смотрели на него с плотна. Сначала это приносило какое-то странное утешение. Но потом… оно сменилось на что-то действительно тёмное. Такое чувство, что нельзя описать словами. Такое… от которого просто не хотелось жить.       Убирая работу на чердак, Мэй Няньцин чувствовал непонятно откуда взявшееся чувство сожаления, но ничего не мог с собой поделать. – Это был единственный раз, когда я дал себе слабину. Единственный… когда я позволил себе вспомнить тебя с улыбкой на лице, – его голос был леденяще спокойным. – Ведь после было только больнее…        Бай Усян, слушая его, почувствовал укол горечи и жалости. Столько сожаления и боли звучало в ровном голосе детектива. Нет, если Мэй-Мэй сейчас продолжит, сердце мужчины просто не выдержит и разорвётся на куски.       Действуя быстрее, чем мозг успел проанализировать ситуацию, Уюн опустился перед ним на колени и притянул к себе, прижимая к груди. Мэй Няньцин, ушедший в свои мысли, испугался и буквально навалился на него, уперевшись руками в чужие ноги. – Ты с ума сошёл? – вяло поинтересовался мужчина, немного придя в себя. – Как считаешь, кто красивее – я сейчас или я в прошлом?       Мэй Няньцин: – …       Заявление оказалось столь бесстыдным и внезапным, что Мэй-Мэй, только придя в себя, тут же снова впал в ступор. Это что ещё за акт самолюбования??? – Ты к себе приревновал? – поинтересовался он, пытаясь выкрутиться из кольца рук, однако Уюн лишь крепче сжал объятия, явно не планируя его отпускать. – Ты так и не ответил на мой вопрос, – Бай лукаво улыбнулся. – Ох… А есть разница? Ты что тогда, что сейчас всё тот же лис, только наглости стало побольше, – фыркнул мужчина, прекратив бесполезные попытки освободиться. – Вино с каждым годом становится только лучше. Такой ответ тебя устроит? – Да-а-а… – протянул Бай Усян, ткнувшись носом в тёмную макушку. – Тогда… не хочешь попробовать ещё раз? – А? – Портрет, – уточнил мужчина. – Раз старый потрет с моим лицом приносит тебе неприятные эмоции, почему бы тогда не сделать новый? – Просто признайся, что хочешь потешить своё эго, – тихо усмехнулся Мэй Няньцин, задумавшись. – Думаешь, от этого будет толк? – Кто знает, – хмыкнул Бай, проведя ладонью по его спине. – Как минимум, у тебя будет мой портрет.       Мэй-Мэй на подобные самодовольные речи лишь красноречиво промолчал. – Давай на сегодня закончим уборку, – тихо проговорил Уюн ему на ухо. – Не могу смотреть, как ты грустишь. Это больно. Тем более от осознания того, что это из-за меня. – Чем тогда займёмся? – не стал возражать мужчина, чувствуя себя морально выжатым. – Попьём чаю, посидим в саду, посмотрим что-нибудь, – невпопад предложил Бай Усян. – Не столь важно. – Ладно, – Мэй Няньцин предпринял ещё одну попытку подняться. – Отпусти меня. – А если я тебя понесу?       Мэй Няньцин: – …у тебя зубы лишнее? – Ладно-ладно, – со смехом проговорил Бай, помогая ему подняться. – Пойдём, приготовлю чай. – Бесстыдник, – фыркнул Мэй-Мэй. – Доиграешься – выселю. – Что ж сейчас то не выселишь? – Пошли уже. – Глупый кот… – Я тебе сейчас голову откручу. – Строптивый. – …