***

      Руки сжимались на крепкой шее всё сильнее, и Роберт чувствовал, как напряглись вены по всему телу, как мышцы сводило, а ногти впивались в чужую плоть, как взрывная волна ярости, выжигающая всё внутри, кроме одной цели, требовала покончить с этим. Голову пронзил белый шум, заглушивший треск электричества от поверженного мехапаука, голоса людей внизу, хрипения из глотки Полога. Его собственные глаза покраснели от злости, от слёз, от ненависти к самому себе. Он сдавливал не только злодея, а свою боль, годы беспомощности, призрака отца, который молча наблюдал за ним с тех самых пор, как ушёл.       Роберту пять. Он запомнил не лицо, а тень. Солнце, бившее в широкую спину Мехамена, отбрасывало на пол огромное чёрное пятно, в котором тонул маленький Роберт. Он не слышал слов на прощание. Он видел лишь уходящего героя и понимал одно: чтобы быть достойным этой тени, нужно стать железным. Мальчику, в своём пятилетнем возрасте казалось, что сильнее и круче отца никого не было. Что шире его плеч и крепче его мышц просто не бывает. Даже без железного костюма младший Робертсон видел перед собой героя, а не просто человека.       Роберт же стал окаменевшим монументом собственной мести.       «Он бы гордился тобой», — сказал ему как-то Чейз. Гордился? Чем тут было, чёрт возьми, гордиться?! Костюм поломал, на провокации поддался, друзей не уберёг, и как герой полностью провалился. Почему же после долгожданной победы, внутри была только выжженная пустота?       Роберт Робертстон — Мехамен в третьем поколении — облажался.       Ладони чувствовали, как ярёмная вена на шее Эллиота напряглась, вдруг замерла и отступила. Когда пелена перед глазами расступилась, когда слёзы скатились по щекам, а тяжёлое дыхание немного выровнялось, Роберт взглянул на ночное небо, что только-только начинало окрашиваться в красивый розово-фиолетовый рассвет. Он вдруг почувствовал безграничную усталость, которую сдерживал все эти годы. Почувствовал, как его тело работало на износ, точно также как и костюм Мехамена. Все шрамы на теле начали гореть, ныть, пульсировать фантомной болью. Все его стычки с суперзлодеями проносились перед глазами; все падения, удары, которые пропустил, давление, которое не сдержал. Его собственное тело стало архивом боли, живым доказательством всех его промахов. Он отомстил за отца. Убил чудовище. Но что это изменило? Чудовище было снаружи, а то, что грызло его изнутри — страх быть недостаточно сильным, недостаточно «железным», — никуда не делось.       Полог был мёртв. Отец был отомщён. А Роберт… Роберт просто был.       И это «просто быть» — невыносимо тяжело.       — Ну… тебе стало легче?       — Эм… о чём… А, ты про убийство Полога? — он пытался натянуть привычную маску лёгкости, но она уже не держалась.       — Ну-у, да? А что ты сегодня кого-то ещё убил? — в её голосе попытка шутки, спасательный круг из их обычной жизни, но она быстро заметила, как лицо мужчины стало смурным и задумчивым.       — Нет. Не стало.       Роберт вскакивает с кровати, жадно хватая воздух, сжимает в кулаках одеяло и видит перед собой Эллиота. Его маска, горящая неоном, казалась единственным, что существует в темноте комнаты. Спина покрывается ледяным потом.       — Роберт…       Её голос пробивается как свет, как спасение, медленно оттесняя призрачные контуры кошмара. Как всегда. Он замирает, боясь, что любое движение спугнёт этот якорь в реальность.       Мягкая, но уверенная ладонь ложится ему на щёку, и он медленно поворачивается. Смотрит в её тёмно-голубые глаза, в которых сейчас плещется не штормовая мощь, а тихое, понимающее затишье. В них нет осуждения, нет страха. В них лишь отражение его самого и её любви к нему.       — Тише… — шепчет она, и это слово — не приказ, а разрешение перевести дух. Разрешение быть не героем, а человеком, которому больно.       Он делает глубокий, дрожащий выдох, и с ним из тела будто выходит часть того каменного напряжения. Плечи опускаются, но спина продолжает сгибаться под невидимой тяжестью, которую он так и не снял на той крыше.       Мэнди видит этот груз. И не говорит пустых слов. Она обнимает его крепко, сильно. Это объятие не просто утешение. Это кокон, убежище, тихая гавань только для него. Безопасность, в которой можно позволить себе треснуть, зная, что её руки его удержат. Она готова принять всю его боль, все обрывки воспоминаний, даже самые уродливые, потому что знает — он носил их в одиночестве слишком долго.       — Мэнди, — его голос хриплый. Он касается её лба своим, и в этом прикосновении — благодарность. И она не может не улыбнуться ему. — Мне станет лучше. Не сразу. Но я буду в порядке.       — Я знаю.       И в этих двух словах — вера не в Мехамена, а в Роберта. В того человека, которого она видит безо всякого костюма. Она знает, что путь исцеления будет долгим. Знает, что призраки ещё вернутся. Но также знает, что будет рядом с ним в каждом моменте. Всегда.