Глава 11. Истина в вине.

      Гермиона делает глубокий вдох и заходится кашлем, давясь плотным маревом магического табака, смешанного с горечью сигаретного дыма. Никто из пятерых волшебников Ордена Феникса не удосужился сотворить элементарное заклинание, призвав какой-нибудь микро-смерч, тайфун или хотя бы ветер в кабинет, заставленный маггловскими картонными коробками с провиантом и стратегическими запасами одеял, одежды и прочих необходимых вещей. Сама Грейнджер хоть и провела в компании «фениксов» не больше десяти минут, но уже чувствовала себя смертельно уставшей, чтобы думать ещё и о таких мелочах.       — Ты уверен, что он может быть там? — она нервно кусает губы, боясь произнести имя своего друга больше, чем когда-то боялись говорить вслух имя Волан-де-Морта. От одной только мысли, что среди пленных, местоположение которых удалось раздобыть Ордену, может быть Гарри Гермионе становится страшно и больно. Она помнит каждую из операций спасения. Помнит тех, кто отдал свои жизни в надежде, что их друг, их Избранный, их единственное оружие против Реддла, их шанс на победу — всё ещё жив.       Рон отводит взгляд от офисной лампы, висевшей на сером местами побитом, но все ещё украшенном нарядной и тяжелой лепниной потолке, и выплёвывает густой табачный дым, что разбегается по темному дереву столешницы.       — Мне тебе что, статистическую формулу вывести и просчитать вероятность? — гриффиндорец делает очередную затяжку, скуривая свою плотно набитую самокрутку с фирменным табаком Лонгботтома почти до самого конца. — Я ни в чем не уверен, Гермиона. Но ходят слухи, и есть информация из более чем надёжного источника, что он всё ещё жив.       Сам Невилл сидит напротив Гермионы, греет пальцы левой руки о кружку с горячим кофе, едва слышно постукивая своим железными пальцами правой руки по деревянной поверхности широкого и вытянутого стола. Как и все они, Невилл выглядит слишком взрослым для своих девятнадцати, слишком уставшим от жизни. Гермиона чертит взглядом по его осунувшемуся лицу, заросшему кустистой бородой и усами. Шрамы на его шее оставила гоблинская сталь, точно такая же, что и на её спине и запястье. Гермиона отводит взгляд, смотрит на ряды коробок, аккуратно подписанные ею и Латикой, скользит по надписям «консервы», «одеяла», «мыло, щетки, бритвы», «крупы» — всё что угодно, только бы не оказаться мыслями в прошлом, но память — та ещё сука — услужливо оживляет воспоминание о том дне, когда Гермиона сжимала пальцами шею Лонгботтома, пытаясь остановить кровь, булькающую в глубоком рваном порезе.       — Грейнджер!       Она выныривает из собственного омута памяти, едва вздрагивая, когда чувствует чьё-то прикосновение к своему плечу справа, и фокусируется на Кингсли, отпивающем немного кофе из своей чашки. Но это не он звал её. Гермиона отводит взгляд от Бруствера. Скользит им по блёклой столешнице, на которой лежат какие-то бумаги, пергаменты и несколько пепельниц. Ведёт его выше, к рукам, украшенным длинными и серебристыми шрамами-молниями, с побитыми и опухшими костяшками на пальцах.       — Что, Уизли?! — не выдержав, с откровенной и ядовитой издёвкой спрашивает девушка у гриффиндорца в ответ. Она видит, чувствует, знает, что разозлила его. «Плевать. Мне ведь тоже больно», — думает Грейнджер, с вызовом глядя в непроницаемую маску, что застыла на лице её бывшего близкого друга. Он с шумом выдыхает, отбрасывая в сторону простой карандаш, что до этого вертел в левой руке.       — У тебя какие-то проблемы?       — Ты — моя проблема, Рон! — Гермиона отталкивается ногами от пола, скребёт по нему ножками стула, а затем покидает кабинет, громко хлопнув дверью. Он догоняет её на пороге её собственной комнаты, куда она с позором решает сбежать, чтобы спрятаться. Не успевает.       — Какого чёрта ты творишь? У тебя месячные или недоёб?.. Хотя об этом, кажется, тебе не стоит беспокоиться. — Рон кривит губы в язвительной ухмылке, перехватив руку Гермионы чуть выше локтя до того, как она смогла бы открыть дверь, коснувшись круглой ручки в виде розового бутона.       — Мерлин, Рон…! Просто замолчи! Заткнись! — девушка переходит на крик, снова пинает его руками, на этот раз обеими, отталкивая парня от себя. Но он выше, сильнее и всё ещё тяжелее неё, поэтому это она оступается, а вовсе не он.       — Я прибыл сюда, чтобы убедиться в том, что тут всё готово. Что ты готова, а ты в это время тискаешься с этим… этим… — Рон с трудом старается подобрать какое-то более приличное слово, выискивая что-то нормальное среди брани.       — С этим «кем», Рон?! — Гермиона сокращает расстояние между ними, вставая практически перед самым носом у Уизли. Она чертит острым препарирующе-изучающим взглядом по зелёно-голубым глазам гриффиндорца. — Договаривай, — холодно требует девушка.       — С этим инвалидом. Кингсли и Симус держат меня в курсе, пересказывают мне твои сводки о его состоянии, — парень уверенно кивает, то ли в подтверждение диагноза, который он сам поставил Муди, то ли заверяя Грейнджер в том, что её письма доходят.       — Этот «инвалид» не так давно спас тебя, меня и много кого ещё, научив нас большей части того, что мы умеем, Рон. Не будь ещё большей свиньёй, пожалуйста! — она качает головой, огорчённая словами бывшего друга, в очередной раз уничтоженная его отношением к ней и к другим людям. — То, что я или он, или кто-либо ещё не стоим рядом с тобой на поле боя, Рональд, не делает нас хуже тебя. Запомни это, — тихо, устало говорит Гермиона.       — Давай не будем выяснять, кто круче, ладно? — гриффиндорец пинает её дверь сбитым носком своих ботинок, кажется, всё тех же, в которых он был, когда они втроём искали крестражи, когда они наивно верили в то, что смогут победить Зло.       — Я не хочу быть круче, Рон. Я хочу быть полезной! — она качает головой, встречаясь со взглядом, полным непонимания.       — Что ты имеешь в виду? Что я, Кингсли, Симус, Невилл и остальные дохуя бесполезные? — он вспыхивает мгновенно, снова не понимая, не слыша того, что она на самом деле говорит ему.       — Ты стоишь посреди моей школы, Рон! Школы, где я и мои друзья помогаем испуганным, ничего не понимающим в магии детям принять себя, научиться справляться с той силой, которой с нами — магглами — всё ещё кто-то делится. Ты стоишь здесь, защищённый куполом заклятий, имея возможность перевести дух, принять душ, отоспаться, чтобы уйти, когда настанет время, и продолжить свою битву за Гарри, — она закусывает щёку с внутренней стороны, сжимая плоть зубами до боли, до солоноватого привкуса ржавчины на кончике языка — только бы суметь не расплакаться перед ним.       — И если ты и дальше хочешь, чтобы ты и твои люди могли приходить сюда, то тебе лучше заткнуться, — добавляет Гермиона холодно, отрешённо. — Напишите мне перед началом операции, что нужно сделать и подготовить. Мы будем вас ждать. Латика отдаст тебе шкатулку с экстренными порталами, что перенесут пострадавших и спасенных сюда. И, пожалуйста, Рон, пусть она тебя осмотрит и поможет с ранами, — она всё ещё беспокоится о нём. А как же иначе? Ведь это её Рон, тот самый мальчик с кляксой на лице из купе в Хогвартс-экспресс, которому пришлось слишком быстро повзрослеть, чтобы попытаться выжить. Прежде чем он снова опалит её своим неосторожным словом, заставляя слезы жечь глаза, Гермиона легко касается дверной ручки и, преодолевая собственный магический барьер, ныряет в небольшой зазор, не позволив Рону последовать за собой.

***

      Белоснежные простыни туго застеленных коек с высокими железными изголовьями, также выкрашенными в безликий белый, располагались вдоль светлых стен палаты лазарета, что тянулись к высокому потолку. Казалось, что это стерильное пространство должно было вмещать в себя свежий воздух и впускать уличный свет, но Аластор не чувствовал этого, сидя у кровати, которую занимала Минерва. Уже знакомый, пропитанный особым ароматом, который издали напоминал горечь ментола, воздух больничного крыла окислялся тяжелым металлом на сердце. Тусклый зимний свет погружал сизую белизну палаты в сумрак, будто на улице уже наступал вечер, но не было и полудня. Серое небо, плотно затянутое пуховыми низкими тучами, только путало карты и погружало в состояние глубокого самоанализа под аккомпанемент тихого сиплого дыхания рядом. Впереди был ещё долгий день, который уже поставил перед Аластором много вопросов, предлагая добровольно влезть в поиски ответов на них. Смутное предчувствие подсказывало, что эти поиски утянут его на дно, а ему осталось только выбрать, что именно станет камнем, повязанным на собственную шею. Может, волшебная палочка, может быть, старый сундук, а, может быть, она.       Его руки осторожно коснулась чужая ладонь, и мужчина поднял взгляд на Минерву, которая смотрела на него так, будто ничего не случилось за эти несколько лет — с простой тёплой улыбкой.       — Аластор. — Он улыбнулся в ответ. Ей нельзя было не улыбнуться, слишком осознанно она смотрела на него, коротко и даже счастливо, сжав его пальцы своими тонкими, тщедушными.       — Я так рада, что ты вернулся, — этот слабый голос, сдобренный успокоительными, которые продолжали своё действие и сейчас, мешая беглости речи, казался родным. Трепетно знакомым из своего полузабытого прошлого. В кабинете, где МакГонагалл давала свой неожиданный урок сразу всем своим ученикам, пересекая временные линии, её вовсе не смутило присутствие Муди. Она не вспомнила, при каких обстоятельствах его записали в число погибших, как и не смутилась, что Аластор приглашал её к директору Хогвартса. Может быть, прямо сейчас она видит в нём всё того же юнца, который заканчивал Хогвартс двадцать лет тому назад, получая кубок квиддича под россыпью красно-золотых флагов. Или того, кто собирался доставить Гарри с защищённое место вопреки всем возможным рискам, связанным с этой отчаянной операцией. Всё же ему следовало вспомнить слова преподавателя нумерологии госпожи Септимы Вектор, которые она сказала ему в первый же день преподавания Аластора в Хогвартсе: «Моё имя знаменует число Семь, которое оберегает меня, но Вам, мистер Муди, следует его избегать — оно принесёт Вам неудачу. Рекомендую не занимать мой кабинет, если не хотите рискнуть быть поверженным каким-нибудь нерасторопным учеником», сдержанно смеялась Септима, а после совершенно серьёзно обсудила это условие с Дамблдором.       — Я рад, что ты помнишь меня, Минерва.       Она смотрит долго, пристально. Смотрит строго в глаза. Муди неуютно шевельнулся на жестком сидении стула под этим пронзительным взглядом.       — Ты должен был вернуться, — туман тёплой улыбки стирается с лица женщины, которое теперь кажется раздосадованным, — я же говорила, они нуждались в тебе.       Мужчина хмурит брови, силясь вспомнить что-то из рассказанного ему ранее или то, что помнил сам — то, что могло бы объяснить, какие витиеватые мысли руководят словами престарелой волшебницы. Он всё ещё относится к ним со снисходительностью, невольно взвесив в руке её ладонь и удивляясь тому, что МакГонагалл даже в таком состоянии нашла способ отчитать Аластора за плохое поведение. «Да мне следовало вернуться, но, вероятно, я был немного занят». Он всё ещё сбрасывает Минерву со счетов, как ту, что пережила слишком много для здравомыслия, но подозрение остриём врезается в мысли. Словно скрытый смысл, который бывший аврор даже не надеялся отыскать, внезапно мелькнул перед ним.       — Что ты имеешь в виду, Минерва? — меж его бровей пролегают хмурые морщины.       — Я говорила… — отрешённо качнув головой, словно и не слыша его слов, слишком увлечённая своим разочарованием волшебница снова сжимает его ладонь и говорит настойчивее: — Скажи, ты всё-таки нашел его? Тебе удалось это сделать? — Муди непонимающе качает головой, а МакГонагалл с усилием продолжает вынимать из себя слово за словом, — Ах, Аластор, я едва успела спрятать сундук, они ведь уже ждали. Они уже знали…       — О чём ты говоришь, Минерва? — ему не удалось сдержать раздражение, требующее ясности.       — Я надеялась, что ты успеешь сбежать. Что не придёшь за мной. Прости, — тише шепчет женщина, в её глазах сверкает солёное сожаление, — я привела её сюда, чтобы дождаться тебя.       И его накрывает, захлестывает резко наотмашь, — вспышка. Память.       Подошва ботинок проседает под сырой жухлой травой, особенно левая нога, которая отзывается болью каждый раз, когда он ступает на нее, продолжая упорно делать вид, будто не замечает проблем. Времени совсем нет — это чувство колет мурашками под кожей, буравит где-то в районе затылка тревожным желанием обернуться. Аластор не может сопротивляться, оборачивается скорее по привычке, хотя его магический глаз позволяет этого не делать, но он все еще не привык. Смотрит пытливо, слишком внимательно. Ждет, что среди вековых могильных плит старого аббатского кладбища с истертыми надписями имен забытых мертвецов на покосившихся, затянутых мхом каменных сводах он увидит кого-то нежданного. Опасного. Врага. Разглядит неминуемую опасность в блуждающем сером мареве тумана, прилипшего в холму неприятной влажной копотью. Но видит только остов аббатства Уитби и пустые глазницы его разбитых столетия назад витражных окон.       Аластор торопливо шагает к тропинке у самого склона. Туда, где стоит женщина в высокой конусной шляпе и длинном безлико-темном платье, подол которого растворяется где-то среди дикой нескошенной травы. Его взгляд сам собой устремляется вниз, к подножию скалистого холма, где дуги волнорезов оберегают канал, к маленькому городу Уитби. Ветер здесь такой сильный, что линия прибоя кажется сплошной белой пеной. Ветер здесь крадет дыхание из легких, заставляет прогнуться под необходимостью спрятаться, отвернуться, укрыться, чтобы просто сделать вдох. Ветер неумолим, и на этом склоне он напоминает, как ничтожны силы человека в сравнении с волей стихии. Даже силы волшебника.       Это странное, ошеломляющее и тревожное чувство, когда стоишь у обрыва, теряя равновесие заставляет Аластора усомниться в том, что это действительно хорошее место встречи с агентом Аврората и информатором Ордена Фениксов — Минервой МакГонагалл, но она считала иначе. Из-за особенностей расположения и близости воды сюда было сложно трансгрессировать, почти невозможно, если не знать наверняка или не владеть порт-ключом — карманными часами с затертым корпусом потускневшего золота, которое Аластор прячет в маленький нагрудный карман жилета под черным сюртуком. Всего три поворотам и стрелки в положение «пять минут первого» и портал сработает, перенося его сюда — на поляну перед заброшенным Аббатством Уитби, где-то между морем, устьем реки Эск и тихим озером Солтвик.       Минерва идет к нему на встречу, изящно и почти незаметно цепляя подол платья, и кажется такой же молодой, какой была во времена его учебы в Хогвартсе. Она протягивает ему письмо, но вместо того, чтобы ограничиться лишь этим, женщина предостерегает:        — Они знают о пророчестве, Аластор, — говорит она и просит, вторя словам Дамблдора, о том, что теперь Ордену следует залечь на дно. Защитить свои семьи и своих близких. Пророчество сделало его друзей главной мишенью для Волан-де-Морта, а в письме с печатью Хогвартса — описание обряда Фиделиуса, который им передал Альбус.       — Дирборна больше нет. — говорит она, — Братья Пруэтты… — Минерва накрывает его плечо ладонью, чуть сжимает, ведь все еще видит незажившие шрамы, которые остались у молодого волшебника после того столкновения, в котором он и сам участвовал, — мне жаль, Аластор.       — Потребовалось пять Пожирателей, чтобы одолеть их. Они погибли героями. — твердо говорит он, будто гордость за погибших друзей — единственное, что осталось в груди, и никакого чувства потери как зияющей дыры.       — Как и твоя семья.       Парень, который еще несколько лет был выпускником Школы Магии, слишком быстро повзрослевший, молча прячет конверт в один из внутренних карманов сюртука. Да, его родные бы наверняка легко защитили бы Поттеров и Лонгботтомов, просто спрятав их в фамильном Замке Данноттар, но теперь тот обратился в такие же развалины, как и аббатство за спиной.       — Их больше нет. — отрезает он сухо и мысленно добавляет: «и нас, может быть, тоже скоро не будет, профессор», но сказать это вслух не осмеливается. Смотрит на Минерву МакГонагалл, в её поддернутые печалью и бесконечным пониманием глаза, на её все такое же смелое и гордое лицо и добавляет:       — но мы еще повоюем, профессор.       Это странное, ошеломляющее и тревожное чувство, будто стоишь у обрыва, теряя равновесие, когда спускаешься по ступенькам вниз в глубоком непроглядном мраке. Несмотря на то, что лестница в волшебном сундуке в семь символичных ярусов вниз давно знакома его шагам, Аластору все равно хотелось бы побыстрее это прекратить. Усталость сжимала кости, нога с неудобным временным протезом снова ныла, но это все — подождет. До тех пор, пока Муди не услышит то, зачем вновь явился на дно своего фамильного магического сундука.       Мрак здесь был живым, густым, сковывающим. Волшебная палочка оставила росчерк в воздухе призывая тьму послушно расступиться и скрыться в каменных стенах темницы. В центре сидел человек, пристегнутый к железному стулу. Засаленные косматые волосы липли к склоненному лицу, и вместе с общим потасканным видом делали его почти неузнаваемым. Кажется, шел седьмой час, как Аластор оставил его в кромешной кусачей тьме во власти дезориентирующего заклятия, и теперь его пленник безвольно висел на дубленом кожаном ремне, что обвивал грудную клетку и держал его в сидячем положении вопреки стремлению господина Роквуда свалиться на твердый, спасительно холодный пол.       Пора было его разбудить.              — «Торментус» — отчетливо смакуя заклинания, Аластор смотрел за тем, как в одно мгновение тот, кто еще недавно находился где-то между сном и явью, пробудился, изогнулся и мучительно громко завыл, комкая пальцами неподвижный стул. Агония разрасталась, выкручивая жилы мириадами магических игл, следуя за неторопливо покачивающимся кончиком палочки мракоборца. До тех пор, пока слезы не проступили на лице Роквуда, а стоны боли не превратились в бессвязное мычание.       — Видишь, Август, как я и говорил — я не использую непростительные заклинания. Они не панацея и, к твоему сожалению, они нам с тобой не потребуются. Собранный и спокойный, Муди призвал для себя стул и присел напротив, облокотившись на свои колени и препарирующе изучая лицо пойманного пожирателя. Будто вовсе не Аластору в очередной раз предстояло вывернуть чужую душу наизнанку, но он уже не испытывал того пылающего подросткового гнева, как прежде. Война вырастила из него целеустремленного человека, и цель у него была вполне недвусмысленная. Вычислить каждого. Выкорчевать с корнем. И так отомстить.       — Итак. У меня к тебе всего один вполне простой вопрос. Ответишь, и уже завтра проснешься в апартаментах Азкабана с видом на море. Ты вряд ли знаешь, но у магглов это считается лучшим предложением.       Август Роквуд сглотнул ком в горле. Он уже приходил в себя после недавней агонии, но, кажется, все еще планировал храбриться. Ноздри раздувались, накачивая легкие воздухом и разгоняя кровь в венах. Губы крепко сжаты в порыве сдержать ненависть, которая так и сочилась из него. Аластор оставался безучастным наблюдателем и продолжил:       — Кто и где держит Френка и Алису Лонгботтомов.       Его не удивляет плотоядный оскал довольной гиены, почуявшей свежую кровь. Его бы разочаровало, сдайся бы Роквуд после первой угрозы, как поступали некоторые Пожиратели, стремясь избежать боли. И закон, как правило потакал их желаниям и стремлениям. Недавних убийц запирали в тюрьме, одаривали кандалами и запускали долгий процесс судебных тяжб и слушаний, на которые совсем нет времени. Так что Муди был даже рад услышать вместо ответа осипший высокомерный смех:       — О, да… семейная чета мракоборцев. Думаю, пока мы с тобой болтаем их уже иссушили за все свои заслуги. Некоторые из нас очень любят поиграть, — Роквуд расплылся в улыбке, обнажая зубы с прожилками крови, — впрочем, скорее всего кто-то проявил милосердие и подарил им Аваду.       Не обнаружив изменений или реакции за мракоборцем, который продолжал свое наблюдение, будто и не собирался откликаться чем-то вроде слов. Скрипнув стулом, Август склонился чуть ближе, продолжая разыгрывать представление.       — Неужели ты и правда думал, что сможешь выбить из меня хоть что-то? Блять, как же ты жалок, Муди! Думал, обоссусь в темноте за пару часов может?! Или выложу тебе добровольно, где мы прячем твоих друзей едва ты доковыляешь сюда? — он заливисто почти искренне рассмеялся. — Из тебя даже легилимент, как из школьницы!       Глаза пленника заискрили гневом словно кострища в ночь Гая Фокса, в которых он надеялся обратить в пепел и эту тюрьму и самого Аластора. Будь у него хоть шанс вырваться, и Роквуд обязательно воспользовался шансом. Сорвался бы с места и вцепился в глотку мракоборца, отвоевывая право на жизнь. И истово насладился кровью погибающего противника, насытился победой, утолил жажду. Август чувствовал ликование от одной мысли о возмездии и его так и подмывало поделиться, ведь все его заточение строится на силе магии Муди, верно? Этого слишком высокомерного мракоборца, который даже не смог пробиться сквозь его умело выстроенную защиту от легилиментов. Стоит надавить, и вся эта бравада рухнет, так же как и низвергались правительства под напором Пожирателей Смерти.       — Пугаешь меня Азкабаном, — прорычал он, преисполненный внезапным приливом животворящей ненависти, — Давай-ка лучше я тебе расскажу, что будет дальше, блядский предатель крови! Ты не выйдешь из этого сундука. Сгниешь здесь, как беспомощная тварь, пока я буду пировать на твоих костях. Вскрою тебя как рождественского поросенка и посмотрю, как ты в будешь барахтаться и понимать, — он дернулся, и пропел лелейно, — п-о-н-и-м-а-т-ь, ха-ха! Что пока ты доживаешь свои последние минуты, пока я вернусь к твоим дорогим друзьями и всласть над ними поработаю. Круцио особенно действенно, когда у тебя переломаны кости, знаешь?       Слова этот дикий безумный смех, резонирующий от иллюзорно-каменных стен нижнего яруса. Тяжело вздохнув, Аластор откинулся к спинке стула, чувствуя как несдержанно заиграли желваки. Слушать поток яда было мерзким занятием, и как бы мужчина не старался сохранять спокойствие, реакция только подогревала пленника.       — Я сделаю это твоей волшебной палочкой. В память о тебе! Ха-ха! Так и представляю лицо малышки Алисы, когда продемонстрирую ей этот трофей. Она очень обрадуется! О, Салазар! Что я вижу?! Это надежда в твоих глазах?! — новый прилив издевательского гнева опалил его черты, — Обожаю уничтожать надежду! Белла любит играться, но никто долго с ней не продержится. Её больше некому сдерживать, но это не страшно! Мы везде! Всюду! В каждом уголке твоего любимого Министерства, Аврората или Хогвартса! Мы…!       — Значит Лестрейндж.       Август снова рассмеялся, но кажется это было вне его контроля. Вне понимания причины. Под кожей жгла невыразимая ненависть, которую он не мог обуздать и от этого распалялся еще сильнее. Только сейчас он осознал, что весь этот эмоциональный спич из него выдавливало заклинание.       — Ублюдок! Гребанный ублюдок!       — Да, да. А ты говорил, что не будешь сотрудничать, — лениво отозвался мужчина, и наконец поднялся с места. — Ты прав, я не пробил твою защиту, потому что мне было интересно как ты будешь защищаться. Таким как ты нужно просто давать желаемое. — Аластор изъял из внутреннего кармана своего кожаного плаща небольшой бутылёк с веритасерумом и в ответ услышал разгневанное рычание.       — Мой тебе совет — лучше успокоиться и захлопнуть свою гнилую пасть. Под заклинанием Иратоса сложно это сделать, понимаю, но ты и сам хороший советчик. Помнишь, как ты… поработал над той семьей магглов в Баттерси? — Роквуд бесконтрольно оскалился, дрожа от напряжения, но действительно прислушавшись к совету Муди и стараясь себя контролировать.       — Знаешь, Август, — он взвесил в ладони зелье, задумчиво сжал пальцы, — пожалуй, сперва я все же воспользуюсь твоей рекомендацией. — древко быстрым слишком отточенным движением коротко рассекает воздух, и Муди на сей раз произносит вслух, заклинание — «Ласум Бонс».       Хруст, глухой и до тошноты мерзкий, гремит в темнице вместе с протяжным стоном Роквуда, который с ужасом смотрит на свои теперь неестественно искаженные ноги и продолжает кричать.       — «Торментус», — упрямо повторяет Муди, насылая новое проклятье магической агонии, но быстро прекращает его и с отвращением говорит, — Так лучше? Не оригинальное исполнение, но я не люблю «Круцио», он него неприятно послевкусие падали. — «Такой как ты».       Мужчина хватает пожирателя за подбородок и силой вливает ему зелье правды, пока тот еще не пришел в себя. Всю информацию он собирался проверить. Спустя полчаса, возвращаясь обратно наверх, Аластор оказался на пронзительно-свежем воздухе Северного Йоркшира. На том же холме среди старинного аббатского кладбища, скрытого в холоде января и ранних сумерках. На сей раз призвать МакГонагалл требовалось уже ему. Он взмахнул палочкой, пытаясь заставить патронус ожить, но он не поддался.       — Блядский Мэрлин… — раздраженно пыхнул он. Вторая попытка вышла удачнее и сверкающий синевой орлан вырвался из палочки на волю и стремительно взмыл ввысь, растворяясь где-то среди низких серых туч. Еще несколько минут спустя Муди услышал шаги, стремительно переходящие в бег и тут же обернулся на звук. Не дожидаясь, когда профессор МакГонагалл озвучит свой немой вопрос, Аластор заговорил первым:       — Поместье Лестрейндж. Френк и Алиса там. Лучше взять с собой больше людей, там может быть вся семейка.       Женщина стиснуто выдохнула, пораженная такой внезапной информацией, но все же уточнила:       — Вы уверены?       — О, да. Вряд ли мой гость смог бы выдержать мое гостеприимство и не поделиться истиной. Сегодня я не скупился, — к удивлению Аластора, МакГонагалл смотрит на него с сочувствием. Будто это его истязали, выуживая правду. В этом наполненном добросердечной виной взгляде мракоборец не нуждался. Хотел бы избегать его и впредь, ведь именно в этом и была его работа — защищать добро и наносить справедливость.       — Не смотри на меня так, Минерва, — ворчит он, — лучше передай эту информацию нужным людям. От тебя её примут без лишних вопросов.       — Я полагала, что ты возглавишь эту операцию.       — Сперва нужно передать моего гостя под арест. И отправить весточку в Мунго. Последние 8 часов его жизни он все равно уже не вспомнит. — мужчина с неясной ухмылкой пожимает плечами.       — Спасибо, — ладонь опускается на его плечо. — Но ведь ты знаешь, что это не твоя вина. Ты не мог их защитить. Невозможно предвосхитить все, Аластор. В конечном итоге, мы победили, — голос нехотя выдает вопрос там, где она хотела звучат лишь утвердительно.       — Мы еще не победили. — Он отворачивается и идет к своему сундуку, уменьшая его взмахом волшебной палочки, пряча во внутренний карман плаща и щелчком старинных часов исчезает в вихре телепортации с единственной мыслью: «Это и моя вина».       Это странное, ошеломляющее и тревожное чувство, будто стоишь у обрыва, теряя равновесие, когда слышишь слова, брошенные в спину с негодованием и возмущением. А может быть, даже разочарованием.       — Они нуждаются в тебе, Аластор!       Он долго не оборачивается. Знает, что увидит за своей спиной такую же упрямую и настойчивую МакГонагалл в темном агатовом платье, что стоит позади, сцепив ладони в замок, и не хочет принимать этот глупый и убийственный, с её точки зрения, план. Сохранить в секрете то, что Муди сумел пережить день своей официальной гибели и позволить ему заниматься поисками в одиночку.       — У нас осталось не так много козырей в рукаве, Минерва. Не терзай меня совестью, я вернусь, когда найду его, — чеканит низкий трескучий голос.       — Что, если к тому времени Ордена уже не будет?       Он оборачивается, как от пощечины. Видит перед собой женщину с аккуратно уложенной копной седых волос в контраст сизому грозовому небу над Уитби. Строгий взгляд, сжатые губы, вытянутые руки и ладони — в замок. Как и прежде, даже спустя двадцать с лишним лет она заставляет его чувствовать муки совести. Будь он мальчишкой, пойманным с недокуренной маггловской сигаретой во дворе Хогвартса, или обожженным двумя магическими войнами мракоборцем. Мужчина вздыхает и с повинной делает шаг навстречу.       — Я знаю, где он. Как выдастся шанс к нему подобраться и забрать, я смогу вернуться. Я отправлю тебе патронус, и мы вместе вернемся в Орден.       Он ненавидел надежду, в которой слишком легко разочароваться, но, возможно, она тоже бывает необходима. В конце концов, его старый друг Альбус, говорил: Мы сильны настолько, насколько мы едины, и слабы настолько, насколько разъединены. А еще он говорил, что «Настоящий лидер всегда поступает правильно, что бы о нём ни думали».       Аластор был уверен, что у него осталась одна миссия, и, выбирая её, он поступал правильно. И так же был убежден, что Минерва никогда бы не сказала подобного, если бы не понимала всю отчаянность положения Ордена. Он положил руку на её плечо, заостренное линиями худобы, и чуть сжал, надеясь поддержать в ней дух и веру в хороший исход:       — Еще повоюем, профессор.       Это странное, ошеломляющее и пугающее чувство, будто стоишь у обрыва, теряя равновесие, но на самом деле сидишь у больничной койки и только чудом не оседаешь у её изножья. Пальцы остервенело сжимают отросшие волосы, пытаясь сохранить черепную коробку, которая по всем ощущения готова взорваться, размывая окружающие звуки и даже собственное дыхание бесконечным пронзительным звоном. Вскоре тот медленно отступает. Аластор начинает слышать, как натужно глотает воздух. Он смотрит в глаза состарившейся Минервы МакГонагалл, будто впервые - осознанно. Улыбка на её губах выглядит так же неуместно, как пир во время чумы. Или свет на том краю бесконечного мрака.       — Ариана охраняет тебя, — тихо и вкрадчиво проговорила женщина, прежде чем дверь в её палату открылась, и из неё показался Кингсли.       Они прошли по коридору лазарета несколько ярдов, прежде чем оказались в другой палате — на сей раз это была светлая смотровая комната, в которой помимо пришедшего Бруствера и Аластора оказался невысокий крючковатый гоблин в отличном костюме-тройке и позолоченном пенсне на левом глазу. Муди взглянул на старого друга с немым вопросом.       — Твой глаз ведь вышел из строя, так что я решил попытаться это исправить.       — Мог просто привезти мне новый глаз, — буркнул Муди, недовольный тем, что отныне есть еще один свидетель, который знает о том, что Аластор обитает в Уитби. В мыслях снова всплывали слова Минервы: «Я привела её сюда, чтобы дождаться тебя», и вернувшаяся к нему их долгая история знакомства длинною в его жизнь.       — Рад видеть Вас в здравии, господин Муди, — с почтением отозвался гоблин, — не предполагал, что увижу Вас вновь. Однако технология волшебного глазного протеза — очень тонкая работа, а не кустарное производство. Позвольте так же посмотреть на вашу ногу, — морщинистая рука с длинным черным ногтем указывает на его голень, жестом предлагая поднять штанину, — Вы довольно хорошо двигаетесь, с учетом отсутствия профессионалов здесь.       — Мисс Грейнджер применила несколько заклинаний к этому протезу, так что я почти не чувствую разницы. Могу порекомендовать обратиться к ней за консультацией, Вам есть чему у нее поучиться. Уж я то знаю. Помните тот деревянный костыль с лапой горгульи вместо ноги? — кажется его позитивное расположение духа куда-то улетучилось и на его месте остался только сарказм. Голос стал строже, с прежним, таким до боли знакомым Брустверу вызовом. Гоблин исказился в неприятной гримасе, похожей на вымученную вежливую улыбку.       — Быть может, тогда мне не стоит здесь задерживаться, а вы просто протрете глазницу сливочным маслом? — хладнокровно процедил Гоблин. Аластор хмыкнул, но любой его ответ прервал Бруствер:       — Господин Гоблин, осмотрите его: пожалуйста. Как мы и договаривались. — Гоблины ценят свои договоренности, и этот был не исключением. Учтиво поклонившись, он направился к кушетке, а Муди последовал за ним.       Возвращаясь знакомой дорогой к своей комнате, Аластор снова чувствовал себя тем юнцом, который впервые оказался вооруженный одним глазом. Синий искусственный глаз даже без магических свойств казался ему отличной альтернативой, а теперь ему придется еще несколько недель ходить с повязкой на глазу. Кажется, когда Аластор очнулся в Св. Мунго и впервые обнаружил медицинскую перевязь на лице, кто-то из навестивших его друзей решил пошутить, что теперь Муди мог считать себя пиратом, а с лихими пиратами, если верить маггловским историям, девушки очень охотно шли на контакт. Идиотское предположение, оно даже не помогло в качестве мотивации для поднятия духа. Как и тогда, так и сейчас Аластор не видел для себя какого-то приемлемого выбора, кроме как потерпеть. Впрочем, для того, чтобы услышать скандал у дверей комнаты Гермионы, мужчине не требовалась магия. Голоса Рона и девушки эхом отражались от обнаженных стен школы. Муди хотел вмешаться, но к тому времени, как он оказался у поворота, Грейнджер уже скрылась в своей комнате. Аластор вышел без заминок, даже не пытаясь сохранить свое присутствие в тайне. Он был готов к перепалке, но Уизли раздраженно стиснул челюсти и развернулся прочь, стремясь как можно быстрее ретироваться.       — Эй, пацан, — окликнул его Муди. В голове все вращалось воскрешенное прошлое, и он не нашел ничего лучшего, как сказать: — Ты еще помнишь слова Дамблдора? Мы сильны настолько, насколько мы едины, и слабы настолько, насколько разъединены. Она всегда была частью семьи, не срывай на ней свою злобу.       Рон, одетый в грубую ткань боевой одежды с множеством карманов и отсеков, как и у самого Аластора прежде. Рон, лицо которого за короткой щетиной бороды исполосовано шрамами и глубокой въевшейся усталостью. Рон молчал достаточно долго, смотрел достаточно пронзительно, будто все еще пораженный то ли излюбленной фразой Дамблдора, то ли самим присутствием Аластора Муди перед собой.       — Я уже не пацан. А ты — уже не наш лидер. Я не знаю, кто ты теперь, но лучше бы тебе побыстрее отсюда убраться, — высказав свой сухой приговор, Уизли быстрым смелым шагом двинулся прочь, скрываясь за поворотом.       Муди снова оказался на пороге своей комнаты, наедине с артефактами своей собственной жизни. Все еще плащ. Все еще палочка. И сундук. Все по-прежнему было здесь и ожидало вердикта своего владельца.       Он взял в руки свернутый плащ, распахнул кожаные полы, вспоминая знакомый дубленый запах. Нерешительно надев его, мужчина почувствовал себя в своей тарелке, будто и не снимал его вовсе. Запаха тины он тоже не чувствовал, хотя знал, что его плащ — это то немногое, что удалось найти Фениксам вместо его тела.       Мужчина похлопал по карманам, но старых часов не нашел, чтобы подтвердить самому себе свои же воспоминания. Подойдя к сундуку, Муди провел по крышке, запуская невидимые глазу механизмы, приводя их в действие, а затем остановился, замер, застыл перед своей волшебной палочкой.       Когда-то он хотел быть полезным. Выполнять свой долг и делать все, что в его силах, и силы его безграничны, верно? Гермиона безусловно защищала его совершенно бесцельное существование в Уитби. Разве он не обязан попытаться?       Рука схватилась за кедровую рукоять с пером Громовеста в сердцевине. Магия прошибла его разрядом тока в своем ликовании от того, что снова оказалась волшебной палочкой в руке хозяина. Аластор пошатнулся, схватился за голову, накрывая ладонью висок, но несколько минут спустя все же распрямился. Несколько тяжелых шагов, и он уже ступает вовнутрь, на лестницу, ведущую вниз, и не спеша спускается, претворяя за собой крышку сундука.