Глава 30. День рождения

Паша волновался. Всё началось с истории в соцсетях Полины. На фото она была обнажена и лежала на груди у сладко спящего Кости, прикрывая только все самое опасное — за что могли заблокировать. Паша, как увидел, погрузился в глубочайший шок и больше из него не выбирался уже, можно считать, месяц. Он надеялся, что все пройдет быстро — когда Костя при встрече объяснит ему, что это за чертовщина. Но Костя никак не облегчил его состояние, напротив, лишь усиливал эффект своим поведением — замкнулся и молчал. Раньше Паша первым узнавал о проблемах друга, всегда готов был помочь и поддержать. Он считал, что ни разу не разочаровывал его, во всяком случае, специально. Они даже не поругались ни разу за пятнадцать лет дружбы. А теперь Костя будто вообще его не знал. Паше оставалось наблюдать. Друг был угрюмым, перестал обращать внимание на мир вокруг и погрузился в работу полностью. Паша не представлял, где этот трудоголик берет трудоголь. Костя растворился в игре полностью, не осталось ресурса ни на дружбу, ни на любовь, ни даже на ссоры с Полиной. И вот это казалось особенно странным — он просто игнорировал вместо ответа. Это не то, как Костя привык решать проблемы. Дни шли, а лучше не становилось. Паша смотрел, как его друг медленно угасал, пытаясь уцепиться за работу, которая всегда мотивировала и давала силы. Но теперь она лишь высасывала из него остаток энергии. Пашу Костя не желал и видеть вне съемочного павильона. Обессиленный, он начинал раздражаться и даже кричать на друга, отталкивая его. Приятного было мало, но Паша глотал обиду и продолжал молча быть рядом, готовый дождаться, пока Костя сможет говорить. В последний раз его терпения хватило на целую неделю, а потом наступил Костин день рождения, и оставаться в стороне оказалось невозможно. — Добвое утво! — Паша с порога привык оповещать всю съемочную группу о своем появлении и теперь привлек всеобщее внимание, когда следом за собой втянул в дверь гримерки неприлично масштабную связку из трех десятков гелиевых шаров. Держа в зубах детскую пищалку с разворачивающимся «языком», Паша засвистел, моментально сгущая воздух всеобщим раздражением. — Какой пвеквасный день! — Что с тобой? — выходка привлекла внимание даже апатичного Кости, сидевшего у зеркала под кисточками гримера. Он посмотрел на друга из-под опущенных бровей, озадаченно наморщив нос, за что сразу получил замечание — нечего портить макияж. — С днем вождения! — Паша раздраженно выплюнул свистульку. — Тьфу! С днем рождения, говорю! О! Он отпустил привязанные к грузику шары, и те заскрипели друг о друга, качаясь среди непрекращающегося движения воздуха. Костя поморщился от противного звука и отвел глаза, погрузившись в глубокую задумчивость — состояние, противоположное тому, которого ожидал Паша. Зато удобное для гримера. Костя почти не слышал, как все в помещении эхом Пашиного возгласа принялись поздравлять его. Он бормотал благодарности бессознательно, потерявшись взглядом где-то в бесконечной пропасти зеркала. — Уже двадцать третье?.. — Ну да. Аккурат следом за двадцать вторым оно и идёт. — Паша поежился, усаживаясь рядом. Всё было очень неправильно. — Может, наконец, объяснишь, что с тобой такое, раз ты забыл про мой любимый день в году? — Со мной… — Костя задумчиво тянул слова, проваливаясь в свою тень. Он бы с радостью исчез в её темных мирах. Он был рад присутствию гримеров: девочки удерживали его в рамках и не давали высказать Паше всё, что накопилось удушающим грузом. — Да ничего такого, брат… — Ну да, рассказывай мне. — Друг саркастично поморщился, но давить не стал. В горле стало горько, лучший день в году начинался паршиво. — Сегодня правда уже двадцать третье? — Голос Кости звучал несчастнее некуда, будто не о дне рождения ему напомнили, а на похороны пригласили. — Да с чего мне врать? Ренат Маркович! Какой сегодня день?! — Паша втянул в диалог озадаченно осматривавшего кричащую огромность шариков режиссера, до которого еще не дошли вести о Костином рождении. — Двадцать третье марта, день релиза трейлера. Вечером уже везде будет. — Мужчина по-детски ткнул в связку шаров, и те покачнулись, снова раздражая скрипом. — Ты это решил так отмечать, Беляев? — Да не, тут… — Ничего особенного, — перебил друга Костя, не желая привлекать к себе лишнего внимания. Паша сглотнул очередную поганую на вкус обиду, но промолчал. Вернуться к теме он решил, лишь когда оба уже были превращены в других людей: в гриме и костюмах. Только тогда они смогли остаться наедине. — Что с тобой происходит? — Ничего, — попытался вновь отмахнуться Костя, но теперь так просто не вышло. Паша был намерен прижать его к стенке. — В прошлый раз после такого «ничего» ты два года крышу перекрывал у мозгоправа, — с нажимом напомнил Паша, хмуря блестящие розовые брови. Он пригрозил пальцем. — И если ты не объяснишь, что на этот раз, я буду считать виноватым себя, потому что затащил тебя в эту сраную «Игру на выживание», не зная, что на Алису утвердили Полину. Костя устало вздохнул и отодвинул от себя руку друга. — Ты точно не виноват. — Какого тогда хрена ты в последнее время со мной, если и общаешься, то так, будто я какое-то плохое зло тебе сделал?! Я тебя вообще не понимаю! — Паша раздосадовано всплеснул руками и уселся на заваленный косметикой стол. — Прости. — Не споря, Костя виновато склонил голову и вздохнул. — Я… Опять ослеп. Перестал замечать, что вокруг происходит. — Это уж ясно. А почему? — Потому что ужасно злюсь на себя. А прилетает в итоге тебе… Это нечестно и не справедливо. — Да в жопу справедливость! — Паша отдернул Костину руку от его лица, когда тот хотел потереть уже покрытые блестками глаза. — Не порть грим. Так вот. Мне срать на справедливость. Я хочу понять, что с тобой и почему, ясно? Так что отвечай на правильные вопросы! — Правильные вопросы, — Костя хмыкнул как-то очень болезненно, даже у Паши в груди кольнуло. — Если я начну давать на них ответы, мы тут надолго застрянем. Давай после работы. — Вот уж после работы ты от меня точно не отвяжешься! Угроза заставила обоих улыбнуться и смягчиться. Вопреки страхам, Костя испытал облегчение от неотвратимости признания, и день прошел даже легко, несмотря на поздравления и повышенное внимание. Но его ждало еще одно испытание Полиной. — Кось! — Девушка поймала его на выходе из гримерки, уже отмытого, настоящего. Костю, а не Глеба. А лучше бы наоборот, ему было бы легче ставить между ними стену. — С днем рождения! — Отвали, — со вселенской усталостью выдохнул он, все-таки не в силах оказать сопротивление и останавливаясь в дверях. — Долго ты еще будешь злиться? — Полина уложила ладони на его грудь, игриво улыбаясь. Она тоже уже была собой, но отличий от Алисы в ней было меньше, чем казалось на первый взгляд. — Я уже сто раз сказала, что мне жаль. — Значит, должна была понять, что мой ответ не изменится. Я не хочу тебя видеть. — Почему ты такой вредина? — Тон ее стал елейным, преувеличенно ласковым, и от этого лишь силилось отвращение. — Почему не можешь, как нормальный мужчина, ответить на симпатию девушки? — Ты еще спрашиваешь? Ты пыталась шантажировать меня липовыми интимными фотками, чтобы я к тебе вернулся, потом, когда не получилось, выложила их и скандал в СМИ пришлось разгребать две недели, а еще до этого, блять, я напомню, ножом меня пырнула! — Костя не выдержал и повысил голос, брезгливо отстранил от себя чужие руки. — После этого еще такие вопросы задаешь? — Он нервно хмыкнул и пригрозил Полине пальцем. — И больше не смей манипулировать мной, говоря о мужественности. Была бы ты нормальной женщиной, с тобой любой был бы нормальным мужчиной. — Как грубо! — Ага. С дороги съеби. — Костя не выдерживал больше одной лишь пассивной агрессии и перешел к активной. Не осталось сил скрывать то, что вертелось на языке на самом деле, и он перестал ограничивать себя рамками и думать о случайных свидетелях. Ошарашенная Полина действительно отступила в сторону, но эта маленькая победа не принесла удовлетворения. Лишь немного легче стало Косте уже в Пашиной машине, наполовину заполненной шарами, закрывающими обзор в зеркало заднего вида. Куда помещалась утренняя связка, оставленная в павильоне, даже думать было страшно. Пашин икс-седьмой, оказалось, ощущался больше домом, чем квартира, которую Костя снимал уже три года. Больше, чем любая квартира, вообще-то. Все было знакомое, близкое и понятное. Машина уже сама по себе успокаивала, укрывая от проблем внешнего мира. Костя растекся по сиденью и спрятал лицо до самых глаз в застегнутом под горло пуховике. И принялся рассказывать. Корчась от отвращения из-за дрожи в голосе, морщась от щипания в носу и иногда раздраженно потирая мокрые глаза, он рассказал обо всем, начиная с очередного худшего дня своей жизни. — Хочу курить, — под конец заявил он, но в вызволенной из кармана пачке оказалось пусто. — Двойной пиздец, — коротко резюмировал Паша, протягивая новую пачку сигарет. — Это ясно. Но чего я не пойму — почему ты до сих пор ничего не сделал? Ты ведь не позволишь всему остаться так? — А что я могу? Я идиот, и я все испортил, потому что не смог выпутаться из этого сразу, но теперь возможностей у меня больше не стало, — меланхолично проговорил Костя, потерянный в безнадеге и табачном дыму. Но если дым медленно ускользал в открытое окно, безнадега держалась за свое место крепко. — Хороший вопрос. Хрен пойми… Она на связь не выходит, да и толку искать контакт, если у него всё ещё есть записи… — Да… — Для Кости Пашины рассуждения были не новы: он сам прокручивал это в мыслях сотни раз. Так что теперь лишь драматично вздохнул и прижался головой к полуопущенному стеклу. — Меня загнали в угол. Я ничего не могу. Какое же я убожество. — Морщась, он сильнее прильнул к стеклу, будто надеясь, что оно лопнет и ранит осколками, но машина лишь слегка отрезвляюще его охлаждала, успокаивающе урчала мотором. Паша не нашелся, что ответить. Надеясь на помощь машины, он сидел тихо, ища в своих мыслях хоть какой-то путь. Но его не было. Костя вздохнул и зацепился взглядом за вылетевший с заднего сидения к его плечу шарик. — Поехали к тебе, сожрем торт. — Поехали. Я как раз чай новый купил, ты его еще не пробовал.