Глава 1

      – Хорошо. Ты умер.         Ребенок смотрит на меня через стол, демонстрируя свои сверкающие брекеты:         – Нет, не умер.         – Ты в одиночку сразился с кракеном. Ты, блять, умер, чувак.         Стэн пнул меня в голень.         – Ты можешь ему уступить? Он же новичок.         – Он играет уже почти год. Эй, новичок...        – Гарет, – бормочет Гарет откуда-то из-под шлейфа своих пышных, вьющихся волос.          – Сколько у тебя очков жизни?         Он бормочет что-то, чего я не могу разобрать, но я уверен, что это рифмуется с нулем.          – Как я и думал. Так что давай просто продолжим, – я наклоняюсь вперед, положив одну руку с боку ширмы Мастера Подземелий. – Это последний взмах щупалец монстра, который прикончит тебя. Агония пронзает тебя, подавляя твою силу воли. И за это расплачиваются твои легкие.        Ронни кинула ластик в мою голову.       – Господи, Эдди, – сказала она, но я мог услышать смех в её голосе.         – Инстинктивно ты пытаешься сделать вдох. Но ты находишься на глубине двух десятков футов под поверхностью океана Солнор, а остальные члены команды уже вернулись на берег. А это значит, что никто тебя не спасет, пока море заполняет твоё горло.         – Это ужасно, – говорит Дуги, смотря на меня расширенными, изумленными глазами.        – Здесь нет никого, кто мог бы наблюдать за тем, как твоё тело дёрнется в последний раз и безжизненно погрузится в черные глубины неизвестности. Так и заканчивается история Иллиана Непобедимого, полуэльфа-паладина и чемпиона Затерянных земель.         Аплодисменты раздаются вокруг стола – так мои игроки выражали своё уважение. Ронни и Дуги проявляют больше энтузиазма, Дуги даже вскочил на ноги в знак одобрения. Гарет, напротив, опускается на стул и удрученно тычет пальцем в свой D20.        – Это полный бред, – сказал он.         – Что с тобой, Гарет? – предъявил Дуги. – У тебя есть безумный предсмертный монолог Мансона. Это, как на вес золота.         Худые плечи Гарета поднимаются к ушам, но он все равно бросает на Дуги внушительный взгляд.         – Я что, должен быть счастлив? Он убил меня!        – Ты не особенный, он пытается убить всех нас!         – Ладненько, – я поднимаю обе руки, пытаясь отгородиться от назревающей бури. – Не позволите ли вы, господа, своему скромному мастеру подземелий с превеликим удовольствием заткнуть вас к чёртовой матери?       И они заткнулись к чёртовой матери. Это дает мне достаточно времени, чтобы встретиться взглядом с каждым из моих игроков по очереди... пока я мечусь, соображая, что, черт возьми, мне делать дальше.        Состав “Адского пламени” не то чтобы трещит по швам; если считать меня, всего нас шестеро. Ронни и я стали членами клуба с того момента, как вошли в дверь вместе в первую неделю девятого класса, и, хотя Дуги сопротивлялся “вступлению в задротский клуб”, уже через месяц прослушивания наших шуток, которые мы рассказывали на заседаниях “Адского пламени”, он почти умолял о месте за столом.        Стэн, одиннадцатиклассник, пришел в клуб на следующий год, хотя его посещаемость... такая себе. Его семья вбила себе в голову, что игра “Подземелья и драконы” исходит от самого Сатаны, и что даже прикосновения к игральным костям, у которых больше шести сторон, будет достаточно, чтобы отправить их драгоценного малыша прямо в пламя вечного проклятия. Стэн изо всех сил пытается обойти это, рассказывая истории о еженедельных занятиях по алгебре и отдавая Ронни все свои вещи из клуба, чтобы его пронырливая мамаша не нашла их у себя дома. Но даже несмотря на все эти маневры, Стэн пропускает одну игру из трех.         Десятиклассник Джефф является частью “Адского пламени” уже как два года, но кажется, что дольше. Он играл со своими старшими братьями еще до перехода в старшую школу Хоукинса, и знает об игре почти столько же, сколько и я. Он, несомненно, знает об игре на бас-гитаре больше, чем я, поэтому он стал желанным дополнением к “Ржавому гробу”, дополнив звучание так, как Ронни, Дуги и я не смогли бы сделать сами.        А еще есть маленький девятиклассник Гарет, который смотрит на список президентов США в виде ламинированной таблицы на стене так, будто хочет начать использовать ее для стрельбы по мишеням.        Лучше бы ему этого не делать. Мы не можем позволить себе попасть в гребаный список еще одного учителя, когда многие из них уже отказываются делить пространство с “этим сатанинским культом”. На данный момент, каждый понедельник я начинаю процесс переговоров с небольшим количеством учителей, которым хоть немного симпатизирует наше дело, выторговывая право бросить пару игральных костей в их классах, как только прозвенит последний звонок в 2:50 в среду днем. И каждый понедельник, расспрашивая миссис Деббс о предстоящем выходе на пенсию и убирая меловые доски в лаборатории мистера Вика, я задаю себе один и тот же вопрос.        Зачем я это делаю?         Я никогда не мог ответить на него. Но я все еще здесь, неделя за неделей. Разве это не определение безумия?        – Может тебе стоит радоваться, новичок, – сказал я. – Сегодня ты получил ценный урок.         Я мог чувствовать, как Ронни смотрит на меня. Она вертит карандаш между пальцами, да так быстро, что он расплывается. Я не смотрю на нее.        Гарет фыркает.       – Насколько ценным это может быть, если меня не будет, чтобы им воспользоваться?        Часть раздражения Гарета вырывается наружу. Но это не то, с чем я могу разбираться здесь, у всех на глазах.         – Ну что ж, мальчики и девочки, - говорю я, выпрямляясь. – Думаю, на этом наша сегодняшняя сессия практически закончена. – Раздается хор стонов, в основном от Стэна и Дуги, – Мы соберемся на следующей неделе, когда наши выжившие искатели приключений отправятся в лабиринт... Ралишаза Безумного.        Гарет собирается почти сразу после того, как я закончил говорить, быстро закидывая все свои вещи в рюкзак. Он отпихивает стул назад с нечестивым скрипом алюминиевых ножек по линолеуму и топает к двери, распахивая ее с треском, от которого дребезжит стена.         Дуги стискивает зубы, глядя, как дверь захлопывается за Гаретом.        – Этот парень – отстой.         – Заткнись, Дуги, – спокойно комментирует Ронни. Она поднимает бровь в немом вопросе, глядя на меня, но я уже встаю на ноги и обхожу стол.        – В то же время, – говорю я через плечо так, словно зачитываю лекцию, и останавливаюсь в дверях. – Если опоздаете, закончите также, как Иллиан. Понятно? – хор из слов "конечно" и "еще чего" провожает меня в коридор. Гарет уже стоит среди множества шкафчиков и быстро идет вперед. – Эй! Новичок!        На секунду мне кажется, что ребенок не собирается останавливаться. Но потом он замирает, поворачивается ко мне лицом, закатывая глаза и вздыхая.         – Тебе нужно куда-то идти?         – Моя мама заберет меня в течение двух минут, так что да, – он смотрит на меня, поправляя рюкзак на плече. Когда он так делает, подол его рубашки зацепляется за лямку и тянется достаточно, чтобы я увидел что-то фиолетовое и болезненное, расползающееся по его боку. – Ты уже выгнал меня из своего клуба. Что еще тебе от меня нужно?         – Эй-эй-эй, кто сказал, что тебя выгнали?        – Ты. Когда убил меня.         – Ну и? – спрашиваю я.        – Ну и... – Гарет начинает выглядеть более неуверенно, переминаясь с ноги на ногу. – Если Иллиана больше нет. Значит, и меня в клубе тоже нет.         – Ну, и ты можешь создать нового персонажа.         Гарет смотрит на меня, как будто раньше он никогда не рассматривал такую возможность.        – Я могу?        – Думаешь, я позволю кому-то настолько сумасшедшему, что он связался с кракеном, уйти с партии? Ни за что, – я наклоняюсь ближе, заговорщицки. – Эти придурки и миллисекунды не продержатся в лабиринте Ралишаза без тебя.         – Все будет настолько плохо?         – Будет хуже некуда, – говорю я и смеюсь над ухмылкой Гарета. – Мы просто обязаны создать тебе другого персонажа. Ты свободен завтра после школы?        – Мне нужно спросить маму, – говорит Гарет, но по тому, как он кивает, становится ясно, что даже, если мама не одобрит, он все равно придет.        Со стороны школьной парковки доносится отдаленный звук бибиканья автомобиля. Кто-то теряет терпение.        – Дерьмо, – говорит Гарет. – Я должен...        – Конечно, чувак.         Ребенок быстрым шагом идет по коридору, а потом останавливается, словно не в силах сдержаться.        – Ты уверен, да? – колеблется он. – Я могу вернуться?         – Пока ты хочешь быть в “Адском пламени”, ты можешь быть в "Адском пламени”.         Он кивает и задумывается, словно заставляет себя запомнить эти слова.        – Хорошо, – произносит он и направляется к главному выходу школы. Я смотрю ему вслед, пока парень не скрывается из виду.        – Вау, а я забыла дома свои салфетки.         Ронни стоит позади меня, обхватив руками переполненную папку. Она притворяется, что плачет, вытирая глаза, когда я подхожу к ней, и испускает смеющийся вопль, как только я задеваю ее плечом, выводя из равновесия.        – Осторожно! – она толкает меня в ответ. – Стэн будет таким мудаком, если я уроню эту штуку.         – Тебе есть что сказать, Эккер?        – Единственное, что я могу сказать, это “можешь меня подвезти?”.        Я закатываю глаза.       – Это в последний раз.         – В последний раз, – обещает Ронни, следуя за мной к парковке.        Это не последний раз, и мы оба это знаем, но наш с Ронни маленький сценарий – основа нашей дружбы. Она выбивает из меня крошечные услуги, я делаю вид, что беру на себя ответственность, и мы оба получаем выгоду. Так было с тех пор, как я частично унаследовал папин фургон в начале одиннадцатого класса. Так было с того дня, как мы впервые встретились.        – Что ты делаешь? – спросила она. Даже в восемь лет Ронни была выше меня ростом и возвышалась над моим плечом в своем поношенном комбинезоне, словно призрак крошечного фермера.         А я занимался тем, что жалел себя. Звонок старого собутыльника отца заставил его выбежать за дверь с парой обещаний: “вернусь, моргнуть не успеешь” и “ты ведь знаешь, как работает плита, да?”. Я провел ночь за рулем, ожидая, ожидая, ожидая, пока не заснул там, где сидел, привалившись к окну.        Это был первый раз, когда он исчез с лица земли — первый из всех следующих длинных разов. Но тогда я этого не осознавал. Вместо этого я просто два дня метался по пустому дому, питаясь черствыми бутербродами с арахисовым маслом и уже пресной содовой, пока мой дядя Уэйн не понял, в чем дело, и не приехал за мной, забрав меня к себе в трейлер, “пока Эл не станет думать мозгами и не объявится”.        Я ненавидел жить в трейлерном парке, в основном, потому что это означало, что папа не будет знать, где меня искать, когда вернется. Но Уэйн не поверил мне, когда я упрямо твердил, что третьеклассник более чем способен позаботиться о себе сам, и поэтому я застрял на этом старом участке, и мне нечем было заняться, кроме как копать ямы в ближайшем лесу.        А потом появился еще один ребенок.        Ронни, как выяснилось, тоже только что переехала в этот трейлерный парк. Она жила с бабушкой, потому что ее отец умер, а мама заболела и начала разговаривать со стенами. У нее были каштановые волосы и карие глаза, и люди, увидев нас вместе, принимали за брата и сестру. А когда я сказал ей, что копаю яму в Китай, она спросила, может ли она мне помочь, потому что ей больше нечем заняться.        Позже я узнал, что это была ложь, и что она отказалась от просмотра МЭШ с бабушкой Эккер, чтобы побыть со мной. Но в тот момент я был слишком занят тем, что у меня впервые за миллиард лет появился друг, чтобы что-то заподозрить. И даже когда мой отец вернулся в Хоукинс, рассказывая истории о каком-то засранце из Кентукки, который задолжал ему денег, и забирая меня домой, мы с Ронни оставались близки.        У всех остальных в “Адском пламени” есть мамы, забирающие их после школы, и семейные фотографии в рамочках, висящие над каминами. Это помогает, когда рядом есть кто-то, чья жизнь не была отштампована по шаблону идеального пригородного печенья.        – Домой? – спрашиваю я, заводя фургон. Сейчас Ронни настолько высокая, что ее голова почти что достает до крыши, и последние несколько сантиметров ей компенсирует ободок ее вельветовой кепки.        Она кивает, убирая папку в ноги.         – Бабушка хочет, чтобы я пришла к ужину.        – Но ты ведь все равно придешь сегодня вечером?         Удар, который она наносит мне по руке, достаточно силен, чтобы оставить синяк.         – Ты слишком много беспокоишься.         Мы продолжаем препираться, пока фургон мчится по дороге к окраине Хоукинса. Это удобно, мы ездили так уже миллион раз. Когда-то, когда нам было по тринадцать, я на секунду подумал, что это означает, что мы, возможно, встречаемся – иметь подругу, которая так хорошо меня знает, казалось, что это должно означать нечто особенное. Просидев над этим откровением несколько недель, я решил, что единственный выход – это предпринять что-то, показать Ронни, что все официально.        Я не был готов к тому, что она вскрикнет и отпрянет от меня, когда я склонюсь к ней. “Да что с тобой такое, Мансон?!” – завопила она, и все, что я смог сделать, – это что-то промямлить, покраснеть и убежать, как трус. Но через несколько дней, когда все успокоилось и нам обоим стало казаться, что наступил конец света, Ронни объяснила мне, что не только я не нравлюсь ей в таком смысле. Ронни в принципе не думает, что когда-нибудь влюбится в кого-нибудь, так что это было нормальным в отношении меня?        Я на мгновение задумался. “Значит ли это, что мы все еще можем быть друзьями?”. Она ударила меня по руке в том же месте, что и всегда: “Не будь идиотом”.         Теперь я просто стону, когда Ронни кладет ноги на мою приборную панель.        – Ты серьезно?        – Я не хочу наступить на штуковину Стэна. И я не виновата, что твой фургон слишком маленький.         – Проблема не в моем фургоне. У тебя просто странные ноги.         – Позволь мне открыть тебе секрет насчет этих странных ног, – говорит Ронни Она все еще не опустила ноги, а я знаю, что проигрываю бой, поэтому молчу.         – Через четыре месяца? Они войдут в свою новую квартиру в городе. Нью. Йорк.        Я чуть не нажимаю на тормоза.        – Нет.        – Да.        – Ты получила стипендию?        Ронни ухмыляется.        – Выпуск 88-го года Нью-Йоркского университета, детка. Полная. Стипендия.        Теперь я жму на тормоза, сворачивая на обочину.        – Ни хрена себе. Срань господня! Когда...        – Прошлой ночью.         – Прошлой ночью!? Почему ты не сказала мне раньше?         – Я говорю тебе сейчас.         Я знаю, почему она не сказала мне раньше.        – Эй. Ты же знаешь, что я рад за тебя, верно?        Ронни только пожимает плечами.        – Я знаю, – говорит она, но я в это не верю.       Потому что мы с Ронни очень похожи, верно? Те же неполные семьи, та же одежда из секонд-хенда, та же стрижка. Тот же трейлерный парк. Но между нами есть одно существенное различие. И всегда было.        Вероника Эккер собирается куда-нибудь уехать. Она поступит в колледж, в юридическую школу, уедет из Индианы.        Эдди Мансон? Он умрет в этом дурацком городе.         Она не виновата. Конечно, Ронни не виновата. Но у нее всегда была склонность к школе, учебе, всей этой ерунде. Я никогда не видел в этом смысла. Для меня старшая школа Хоукинса – это просто место, на которое я трачу восемь часов в день, а потом, если я достаточно очарован внуком миссис Деббс, на несколько часов скрываюсь за доской из графической бумаги и двадцатигранными кубиками.         У Ронни есть пятерки, и целый ряд учителей, готовых написать ей блестящие рекомендации. А у меня есть фамилия...         “Мансон.”        Было бы щедро назвать звук, доносящийся из окна водителя стуком. Это скорее удар, причем достаточно громкий, чтобы я на мгновение забеспокоился за стекло. Мы с Ронни оба поворачиваемся на своих местах, чтобы посмотреть.        Я был настолько поглощен новостями от Ронни и своей собственной хреновой реакцией на них, что не заметил полицейскую машину, остановившуюся позади меня. Теперь полицейский стоит снаружи и одаривает меня дерьмовой ухмылкой, жестом показывая, чтобы я опустил окно.        – Опять? – бормочет Ронни.         – Всегда, – бормочу я в ответ, опуская стекло. – Офицер Мур. Чем могу помочь вам в этот прекрасный весенний день?        Блондинистая стрижка Мура и квадратная челюсть придают ему типичную американскую внешность уровня Супермена, но никакая глажка мундира и полировка ботинок не могут убрать его растущий пивной живот. Он был сияющей звездой полиции Хокинса еще до моего рождения, героем города. Так мне говорили. Я не могу сосчитать, сколько раз он цеплялся ко мне, и с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать, стало только хуже. Если бы я не знал его, я бы сказал, что он охотится за мной.        Он качает головой, источая фальшивое разочарование.        – Я так и думал, что это ты, Мансон. Сколько раз нам еще говорить об этом?         – Этот вопрос вы должны задать себе сами, офицер. Вы тот, кто постоянно пополняет мою зальную книжку.         – Это было несерьезное вождение, – говорит Мур. – Рановато начали пить сегодня?        – Не-а.         – Мы только что из школы, – рассказывает Ронни. Она пытается мне помочь, но я сразу понимаю, что у нее ничего не выйдет.        – Если я обыщу машину, найду ли я какие-нибудь запрещенные вещества?        – Вы никогда их не находите.         Выражение лица Мура темнеет. Он открывает рот, вероятно, чтобы приказать мне отпереть заднюю дверь, и я готовлюсь к тому, что потеряю час, пока Мур будет разбирать фургон, как всегда это делает.        Но рация в его патрульной машине дает треск.         – Офицер Мур, у нас десять-шестнадцать на Флеминге...        Мур вздохнул от досады. Если бы это задержание имело хоть какое-то значение, он бы сказал диспетчеру, что занят, но поскольку этого не происходит...        – Я буду следить за тобой, - говорит он.        – Обещаете? – я хлопаю ресницами и не вздрагиваю, когда Ронни толкнула меня локтем в бок.        Он фыркает.        – Ну-ну, смейся. Даже твой отец не смог бы шутить в тюремной камере. А все вы, Мансоны, рано или поздно оказываетесь именно там.         Мы молчим, пока Мур идет к своей машине. Он включает фары и проносится мимо нас, несясь по дороге. Я смотрю ему вслед и пытаюсь ослабить свою судорожную хватку на руле.        – Эдди, - начинает Ронни, но я не могу ее слушать. Не от того, кто получил свой “Золотой билет”, того, в кого, по мнению мира, стоит вкладывать деньги.        – Опусти ноги, – говорю я. Она опускает ноги без споров. – Ты же не хочешь опоздать на ужин, – и я жму на газ.        Если я никуда не еду, то хотя бы доберусь туда, как можно быстрее.