Boy

That's when she said: «I don't hate you, boy, I just want to save you while there's still something left to save»*

И она сказала: «Я не ненавижу тебя, мальчик мой, я хочу лишь спасти тебя, пока еще есть, что спасать»

Райнер оглядывается, не веря, что все закончилось. Он с подозрением смотрит на свои руки, человеческие и такие маленькие, фокусирует свой взгляд на земле. Ему видно каждый камешек, каждую трещинку высохшей почвы — буквально секунду назад он смотрел на её поверхность с высоты птичьего полета. Он вдыхает полной грудью и, не сдержавшись, закашливается — во все еще жарком воздухе стоит практически невыносимый запах горевшей плоти. Пыль, поднятая сотнями титанов, будет оседать еще долго, и на выжженном пустыре небольшая группа выживших казалась невыносимо маленькой и хрупкой. Огромный и пустой мир расстилался перед ним, и Райнер знал, что в округе, кроме них, не осталось ни одной души. Габи. Райнер ищет её взглядом и, когда видит её в толпе, живой и в человеческой форме, не может сдержать вздоха полного облегчения. Мама. Фалько. Анни. Армин. Микаса. Жан, Кони, Пик. Пик?.. Она лежит на земле, не шевелясь, и Райнер бежит к ней, расталкивая встречных людей. Когда ему остается буквально несколько метров, Пик открывает глаза, вздыхает и говорит: — Я бы хотела поговорить с ним… Он останавливается, чувствуя еще одну волну облегчения, но на смену резко приходят все ощущения его нового тела. В ушах стоит звон, и каждый удар сердца отдает колоколом в затылке. Ему жарко и холодно одновременно. Мутит. Браун обнимает подбежавшую к нему мать и чувствует, что еще чуть-чуть, и он упадет без сил. Время начинает тянуться мучительно долго, и с каждой секундой головная боль усиливается. Его тело менялось, отбрасывало оставшиеся части титана, и ему казалось, что он чувствует происходящие перемены в каждой нервной клетке. Стычка с марлийцами. Примирение. Переговоры. Помощь раненным. Его семья в порядке… Райнер практически не чувствует свои конечности, когда созывается экстренный совет с оставшимися в живых представителями Марлии. Все его силы уходят на поддержание равновесия, и нить разговора ускользает от него все больше с каждой секундой. Он оглядывает своих боевых товарищей и понимает, что им не лучше. Анни казалась бледнее снега. Пик, присев на сухую и горячую землю, переводила расфокусированный взгляд от собеседника к собеседнику. Армин, державшийся из последних сил, путался в мыслях, но героически продолжал обсуждать последующие действия. Вся военная мощь потрачена на титанов. Припасов хватит на месяц. Надо возвращаться на берег. Возводить лагерь. Рыбалка. Беженцы. Оставшиеся титаны? Кто останется, а кто уйдет? Райнер поднимает взгляд, когда молчание затягивается дольше положенного. На него смотрит Армин и явно ждет ответа, и Браун с усилием вспоминает, что было только что сказано. — Да, я согласен… Завтра мы будем готовы выдвигаться к берегу. Кто назначил его командиром марлийских уже-не-титанов? В какую сторону выдвигаться? Как же хочется лечь… Когда стратегическая сессия заканчивается, Райнеру с трудом хватает сил дойти до показанного генералом ангара для элдийцев. Марлийцы боятся и добровольно-принудительно рекомендуют всем потенциальным титанам спать в отдельном здании. Браун послушно заходит вслед за остальными элдийцами и последним усилием воли заставляет себя доползти до стены, чтобы хоть как-то обезопасить себя в случае угрозы. Оставаться в сознании было невыносимо. За секунду до провала в небытие Райнер чувствует, как к нему под бок ложится Габи. Наверное, где-то рядом находятся Фалько, Анни и Пик — но сил, чтобы открыть глаза, больше нет. Последней мыслью проносится «А если марлийцы перебьют всех во сне?», но Райнер слишком устал, чтобы сделать с этим хоть что-то. Шаги и шум вокруг затихают. Во сне его по кускам разъедают Марсель, Бертольд и Порко. Прародитель, подобный огромному насекомому, продолжает ползти несмотря на отрезанную голову и переломанный хребет. Дом с его семьей с треском крошится под ногами колоссальных титанов. Синий паразит душит его, проталкивает свои щупальца в нос до самого желудка и разрастается, пуская свои корни сквозь вены и нервы. Из кошмаров его вырывает морской бриз, развевающий волосы. Райнер цепляется за приятное ощущение, и позволяет себе насладиться несколько секунд полудремой. Он не помнит, когда он в последний раз чувствовал что-то помимо нескончаемой физической боли и облегчения, когда она хоть чуть-чуть притупляется. Он не помнит моря поблизости. Райнер вздрагивает и открывает глаза. Первые лучи солнца пробивались через открытую дверь ангара, но внутри все оставалось еще в полумраке. Стоял гул из множества голосов элдийцев, эха нескончаемых шагов и стенаний, которые не прикращались всю ночь. Пик, присев на колени рядом, осторожно перебирала пальцами его волосы с виноватой полуулыбкой. — Райнер, просыпайся… Она убирает руку, и Браун подавляет в себе разочарование. — Через час мы уходим к морю. Собирайся. Когда, взяв все, что можно было унести, и, попрощавшись с остающимися на базе членами семей и детьми, они покидают один из последних оплотов человечества, Райнер все еще чувствует прикосновение её руки. Марлийцы отсылают почти всю их команду в сторону берега для постройки лагеря в сопровождении нескольких десятков солдат и минимальной провизии. Генерал Марлии говорил: «для обеспечения безопасности», не давая ясно понять, чьей именно. Они идут по выжженным пустырям вдоль того, что осталось от железнодорожных путей, в окружении мертвой тишины. Жаркий, сухой ветер изредка царапал лицо, и, сколько часов бы они не шли, отвратительный смрад горевшей плоти стоял в воздухе почти неподвижно. Им потребовалось меньше дня, чтобы дойти до первых развалин небольшого города. Обгоревшие осколки когда-то белых камней, из которых сотни лет назад были возведены дома и церкви, были разбросаны в радиусе километров и смотрелись углями на огромном костровище. Райнер ловит на себе взгляд одного из солдат, полный злобы, и отворачивается. Возможно, если бы много лет назад их разговор подслушал бы не Марко, а Эрен, ничего бы этого не было. Вероятно, если бы он был сильнее, он бы смог его уничтожить до того, как Прародитель разбудил сотни спящих титанов в стенах. Наверное, если бы вчера он погиб, он бы остался в легендах в роли героя. Но, стоя на руинах человечества, Райнер понимает четко и ясно: в выжженном гигантами мире он никогда не будет своим. И если еще вчера в битве он был уместен, то сегодня абсолютное большинство выживших хотели бы видеть его в могиле. Когда спустя несколько дней похода сквозь беспеременные выжженные пустоши на горизонте появляется море, настроение всей команды улучшается. Они разбивают лагерь на берегу, возводят палатки, найденные в военных ангарах, ищут ближайший источник питьевой воды и пытаются договориться о названии нового поселения. Райнеру достается палатка без соседа: жители Парадис, как и марлийцы, старались держаться вместе, и в новой парадигме мира ему оставалось только стоять в стороне. Первая ночь на новом месте проходит для него беспокойно, он спит урывками, просыпаясь от каждого еле слышного шороха — Браун до сих пор подозревает, что пришедшие с ними солдаты могли получить приказ об уничтожении остатков народа Имир, даже если в них не осталось ничего от титанов. Но ночью ничего не происходит. И на следующий день тоже. С каждой возведенной конструкцией, выловленной рыбой и совместным перерывом после многочисленных часов тяжелой работы отношения среди выживших укрепляются. Постепенно даже к самым отчаянным приходит понимание — их слишком мало для того, чтобы уничтожать друг друга. Райнер заходит в палатку, скидывает у входа сапоги и зажигает масляную лампу. У Брауна из вещей лишь сменная форма, стоящее в углу УПМ с пустыми баллонами и потрепанный плащ, расстеленный на сухой земле — и даже в настолько ограниченном пространстве его место кажется ему пустующим. Возможно, спустя месяцы, когда поселение перестанет так сильно напоминать военный лагерь, он сможет перевезти сюда Габи. Или, наоборот, вернуться к семье в поселение у ангаров. Распашная дверь в его палатку открывается, и Райнер вздрагивает. За несколько недель, что они здесь, еще никто не приходил к нему, и Браун не знает, что ему ожидать. Но на пороге стояла Пик с виноватой улыбкой. — Можно? Райнер кивает, садится около стены, подобрав под себя ноги, чтобы освободить место для Фингер, и жестом приглашает ее зайти. Она развязывает солдатские сапоги, которые доходят ей практически до колен, осторожно отставляет их в угол, и на секунду ему становится стыдно, что его ботинки неряшливо остались лежать подошвой кверху у входа. Пик садится напротив него и выпрямляет уставшие ноги, но в палатке так мало места, что стопой она касается его бедра. — У Анни очередная стратегическая сессия с Армином, — усмехается Фингер, шутливо приподнимая брови, и достает из кармана что-то хрустящее. — Так что мне пришлось спешно покинуть нашу палатку в обмен на сухари. Райнер улыбается и берет в руку протянутое угощение. На секунду у него в голове проскальзывает идея, что этот кусок хлеба лежал в её куртке мало того, что без какой либо салфетки или тряпочки, но и к тому что неизвестное количество времени. Но спустя недели рыбной диеты, даже сухарь на вкус кажется деликатесом. Пик задумчиво захрустела хлебом напротив, глядя на еле горящую лампу между ними. Райнер подкидывает ей флягу с речной водой, которую он набрал накануне, и она почти бесшумно подает у её колена. — Без титана я так странно себя чувствую, — признается Фингер, откручивая крышку. — Уже ничего не болит, но как-то… не так. — Пусто, — кивает Райнер. — И холодно. — И я выяснила, что ботинки мне натирают, — жалуется Пик, потягивая стопы. — Раньше ни царапинки не оставалось, а теперь… Браун усмехается и стряхивает с себя крошки. Спустя несколько недель процесс, который он даже не знал, как назвать, закончился и боль ушла. Но вместе с ней ушли сила и выносливость, к которым он так привык. Он больше не мог не спать много ночей подряд, и даже самые мелкие порезы заживали днями. Все ощущение были острее и ярче, как будто до этого титан высасывал из него жизненные силы. Теперь дышалось свободнее, но и страх с болью было невозможность отбросить. Они сидели в тишине, которая нарушалась лишь голосами из соседних палаток и редкими шагами часовых снаружи. Потрескивая, между ними коптила лампа. — Когда я знала, что мне остается жить чуть больше года, мне было легче, — нарушила тишину Пик. — В этом была хотя бы определенность. Райнер кивнул, но ничего не ответил. В этой смертельной необратимости он тоже находил умиротворение. Не было смысла бояться, если время настолько ограничено. Если с детства знать, сколько тебе остается жить, то и смерть становится настолько же ожидаемой, как и следующий день. Теперь же он не был уверен, оставалась ли у него всего одна зима в этом мире или все-таки больше. Воспоминания всех титанов до него затихли, и Райнер остался наедине лишь со своими мыслями. Еле ощутимых связей между людьми Имир больше не было — и от этого чувство одиночества усиливалось в разы. И какой оставался смысл в этой жизни, если теперь нет даже Координаты, связывающей их всех после? Райнер вздрогнул, когда Пик привстала и надавила ему пальцем на лоб, и непонимающе посмотрел на неё. — У тебя теперь есть шанс состариться, так что не хмурься, морщины будут раньше времени… — она надавила еще сильнее большим пальцем между бровей, пытаясь разгладить появившеюся там складку. Браун расслабил лицо, прикрыл глаза и позволил себе насладиться этой секундой. — И бриться почаще, щетина теперь другая… Пик коснулась его щеки, и провела пальцами от скул к подбородку и обратно, играясь. И у него защемило в груди. В её будничном жесте не было ничего особенного, наверное, другие люди бы даже не обратили внимания. Но было в этом касании больше нежности и принятия, чем он получал за последние несколько лет. Как бездомный пес, которого приласкали впервые, Райнер потерся щекой о её ладонь в ответ и уперся ей носом в запястье. И распахнул глаза. Лампа светила так тускло, что он мог различить лишь её силуэт. Было ли на её лице безразличие? Или все-таки отвращение? Райнер застыл, и не мог себя заставить даже вдохнуть. В сумраке он всматривался в её глаза, пытаясь распознать хоть какую-то эмоцию. Первобытный ужас непринятия и одиночества закручивал его внутренности в узел, и секунда, пока она сидела неподвижно напротив, казалась вечностью. Пик наклонилась к нему, так близко, что он почувствовал её дыхание у себя на щеке. Еще одну секунду они вглядывались в лица друг друга. Браун старался не шевелиться, то ли боясь спугнуть, то ли потому что не знал, что ему делать дальше. Кто-то проходил мимо их палатки. Шумел прилив. Пик запустила пальцы в его волосы за ухом, сжала, почти до боли, и потянула на себя. У нее были сухие, обветренные жарким ветром пустырей губы, и холодные пальцы. Она целовала его влажно, умело, но так отчаянно, что Райнер почувствовал укол вины — все это время она была также не к месту в этом новом мире и также одинока, как и он. Пик была чуть старше, чуть опытнее, чуть увереннее — она стягивала с него рубашку, она раздевалась сама, она толкала его на сухую выжженую землю и вела его в этой до безумия приятной агонии. После исчезновения силы титанов, все ощущалось острее — и Райнеру казалось, что он бредит, потому что не может быть так хорошо. Он водил руками по её бедрам, животу, спине — теперь её мышцы не сжигались ради поддержания формы гиганта, и он отчетливо чувствовал каждую линию и каждую впадину. Жарко. На окраине сознания у Райнера крутились воспоминания о слухах о ней и Елене, о Порко, о том, что нехорошо пользоваться людьми в уязвимом состоянии. Невероятным усилием воли он тянет Пик вниз и нависает над ней на локтях, отстраняясь. Куски сухой земли больно впивались в кожу. Ему кажется, что все происходит слишком быстро. Ему хочется, чтобы все было правильно. Они оба страдали достаточно долго для того, чтобы заслужить хоть немного спокойствия. Но ему так не хочется останавливаться. Он всматривается в её лицо, пытаясь распознать хоть малейшую неуверенность. Под ним она выглядит совсем маленькой, даже трогательной, и он на секунду снова чувствует себя возвышающимся, уничтожающим все на своем пути титаном. Титанов могут бояться, но их не могут любить. Райнер теряет все остатки здравого смысла, когда Пик, улыбнувшись, закидывает ногу ему на пояс и шепчет: — Иди ко мне. И он падает в омут, где больше нет места боли.