Глава 2 ✈

      — А мы вам кутью принесли, — выпалила Пуговка пулемётной очередью и тут же юркнула в темноту лестничной клетки. Пуговке казалось, что эта темнота гораздо безопаснее пропахшего квашеной капустой и чем-то сладким коридора чужой квартиры. Хоть в коридоре и светило искусственное солнышко электрической лампочки.       Массивная женщина в синем халате с мелкими белыми ромашками на рукавах улыбнулась Пуговке — так наверняка улыбалась Гензелю и Гретель ведьма из пряничного домика.       — Ну давайте вашу кутью, раз уж принесли.       — Ой, — согнула коленки, пытаясь укрыться за дядей Серёжей, Пуговка. Но укрытие из дяди Серёжи вышло не очень хорошее. Он и сам точно-точно хотел за кого-то спрятаться. Правда, ему было не за кого. Так что он сунул Пуговке красивую баночку из-под заграничной шоколадной пасты и подтолкнул их обеих — и Пуговку, и баночку — вперёд. Вот же предатель!       В этот момент в коридоре появился ещё один человек. Девушка. Худая. Пуговка знала: худые люди — это то же самое, что красивые, и, хоть ей самой девушка красивой не показалось, Пуговка решила, что будет считать её такой понарошку. Девушка встала, прислонившись плечом к стене. Воткнула в Пуговку тёмные немигающие глаза.       Широким крылом поднялся халатный рукав с белыми ромашками. Женщина (точно ведьма!) пытливо склонила голову набок.       — Милая, расскажешь нам колядку?       Голосок Пуговки подрагивал. Это была первая зима, когда она отправилась «нести благую весть» и собирать конфеты, так что ей было ужасно волнительно. Пуговка знала: мама в детстве не колядовала, и дядя Серёжа тоже не колядовал — в то время это было нельзя, это было очень опасно. А теперь времена изменились. И вот она, Пуговка, стоит между светлым коридором и тёмным подъездом, и на ней будто вся-вся ответственность: и за праздник, и за страну, и за мир, и даже за звезду Вифлеема... Как можно ошибиться или перепутать слова?       Ромашковый рукав качнулся, в баночку из-под заграничной пасты забралась железная ложечка. Женщина попробовала кутью. Женщина вернула её Пуговке. Женщина вынесла апельсин и целую жменю конфет. Пуговка вспыхнула, как спичка, подставила целлофановый пакет, буркнула очень странное, мятое слово, которое могло получиться только если смешать в одно «спасибо» и «до свиданья». Пуговка уже была почти готова бежать…       — А молодой человек что, стишок нам читать не будет? — вдруг произнесла, отлепившись от стены, девушка. И тёмные её глаза проткнули дядю Серёжу.       

↤↤↤↤↤ ✈ ↦↦↦↦↦

      Виноваты были яблоки. Зелёные с жёлтыми пятнами — сначала Сафронов заметил их, потом — поблёскивающее колесо красного велосипеда и, только в последнюю очередь — девушку. Она сидела на корточках, чертыхаясь себе под нос, и явно с досады крутила платформу левой педали, рискуя тем самым ушатать ещё и жалобно поскрипывающий подшипник.       Конечно, пройти мимо Сафронов не смог.       — Вам помочь? — окликнул девушку. Та повернула лицо.       — Да уж помогите, — явно по инерции процедила сквозь зубы тем же тоном, которым чертыхалась. Потом моргнула, сощурилась. — На-а-адо же, — протянула насмешливо, — не вы ли задолжали мне стишок?       У девушки были тёмные волосы, небрежно перетянутые в низкий растрепавшийся пучок. Она стояла на правом колене. В левое упёрлась локтем и, ожидая ответа, сверлила, сверлила Сафронова своими невозможно-карими глазами. Тот не выдержал, потупился.       — Стишок? Какой стишок?       Она поджала губы так, что в их уголках наметились чуть заметные морщинки.       — Колядку, колядку, дядя Серёжа.       Сафронов смущённо качнулся с носка на пятку.       — Два месяца прошло.       — А у меня память долгая.       — Ты меня толком даже не видела.       — И что? Я всегда узнаю человека по голосу. Особенно того, кто задолжал мне стишок. И смылся. Ай, ладно. — Небрежно дотянувшись до ближайшего яблока, девушка подбросила его на ладони. — Я, кстати, Вика. Так что, поможешь мне с великом или снова сделаешь ноги?       Велосипед у Вики был складной — тяжеленная советская Кама. Когда-то и сам Сафронов гонял именно на таком. Даже принимал участие в летнем юношеском забеге.       Горькое это было воспоминание. Сафронов от него отмахнулся.       Слабым местом любой Камы была её рама: вообще-то, по инженерной задумке, она складывалась для удобства хранения велосипеда в зимнее время, но, если шарнирный механизм изнашивался или если выскакивал фиксирующий болт, могла подлейшим образом сложиться прямо на дороге. Скорее всего и судя по положению велосипеда, именно это и произошло с Викой.       — Ты не сильно ушиблась? — явно запоздало поинтересовался Сафронов, осматривая шарнир. Вика передёрнула плечами — сойдёт, мол.       — Так что, ты поставишь диагноз?       Диагноз был неутешительный. Каму — к сварщику, Вику — домой своим ходом. Она резкими раздражёнными движениями собирала яблоки в синюю сетчатую сумку. Сафронов помогал как мог, но, кажется, больше путался под ногами.       — Зачем тебе столько яблок?       Она насупилась:       — Любопытная Варвара дядя Серёжа. У матери диабет. Варю ей повидло. Иначе ест покупное и потом страдает.       И снова Сафронов смутился. Ну вот надо было лезть со своими расспросами?       — У меня на базаре знакомый. Могу отнести твою Каму ему. Потом вернусь, помогу тебе с яблоками.       — Хочешь проводить до дома и ненавязчиво выяснить адрес?       Сафронов крякнул, подняв четырнадцатикилограммовый велосипед. И сощурился.       — Я знаю, где ты живёшь. Если ты, конечно, всё ещё живёшь… там. Ленина, 5-А, 48.       Вика скрестила руки и вздёрнула подбородок.       — Живу, кавалер-р-р.       Вот так и получилось, что в свой единственный выходной Сафронов сначала тащил велосипед, потом — яблоки, а в конце и сам не заметил, как оказался на маленькой кухне: с урчащим холодильником «Днепр 2» за спиной, с красным пластиковым ведром для мусора между ног и с тупым ножиком в руках.       Невозможно тупым ножиком!       — Давай наточу?       — Наточи. И чисти, не отлынивай.       Сергей Сафронов ни в коей мере не относил себя к тем, кто имеет тенденцию от чего-либо отлынивать. Ему нравилось: работать руками, работать головой.       — Не лодырь, не тунеядец, — с загадочной улыбкой подметила Вика, помешивая своё повидло на плите длинной ложкой. — На все руки мастер, я погляжу. — Это она сделала вывод, потому что за последний час Сафронов успел починить дверцу чешской «стенки», выключатель в ванной и старенький кипятильник. — Можно знакомить тебя с мамой.       И познакомила же! В тот же день. Конечно, не всерьёз. Просто мама вернулась со смены в универмаге, и вика поспешила заявить: «у нас тут в наличии бесплатная рабочая сила на чайно-бутербродном ходу. Эксплуатируй, пока эксплуатируется».              Домой Сафронов возвращался уже поздно вечером, переплывая сквозь густую весеннюю темноту от одного до другого островка тёплого оранжевого света, который скудно расплёскивали по выщербленному асфальту редкие, тусклые фонари.       Он шёл и думал о Вике.       О том, какая она… необычная? Да, наверное, это слово — самое подходящее. Подобных ей ему ещё встречать точно не приходилось. Чтобы так взяли его в оборот, да ещё и… чтоб он при этом приятно потерял счёт времени.       Ситуация из ряда вон.              — Ты чего улыбаешься? — прозорливо спросила Жанна за ужином. Вокруг стола пёстрым волчком крутилась неугомонная Пуговка. — Успеешь завтра от меня на работу, балбес? Ты же должен был сегодня вернуться в общагу.       Сафронов сунул в рот ложку ячневой каши, обжёг язык, зафыркал и засопел, замахал руками.       — А всё равно без меня не улетят.       Жанна нахмурилась.       — Если ты рассчитываешь, что мы ещё раз повезём тебя с мигалками только потому, что ты не успеваешь на рейс, а «скорая домчит как ветер» и «пожалуйста-пожалуйста, сестрёнка, ты же меня любишь», то шиш тебе, зайчик.       — Да ладно… было весело. И… вообще-то… это была твоя инициатива.       Жанна только досадливо замахнулась мокрым вафельным полотенцем: «Балбес!» А на правах старшей сестры могла бы и шею намылить. Права старшей сестры — они такие: нигде не прописаны, никем не регламентируемы, но, в отличии от прав гражданских, социальных или экономических, незыблемы, неизменны и обязательны к соблюдению.       — Мама, он опять улыбается, а почему — не признаётся, — ткнулся в коленку Сафронова маленький Пуговкин кулачок.       На самом деле Пуговку звали Полина, и была она не только мелкой занозой в заднице Сафронова, но и, по совместительству, его единственной племянницей, которую Жанна, чей жених еще в восьмидесятые вышел за хлебом, уже целых шесть лет растила сама. Сафронов помогал как мог. Все свои выходные, которых было то слишком много, то, наоборот, исчезающе мало, он проводил у Жанны. Потому и на Рождество, к слову, влип. «Некому ставить смены. Придётся мне выйти. Поколядуешь с ребёнком, а?» «Ну, сестрёнка, спасибочки. Подсуропила».       Жанна взъерошила дочке волосы.       — Он рано или поздно расколется. Или привяжем его к стулу. Скотчем.       

↤↤↤↤↤ ✈ ↦↦↦↦↦

      В штурманской было не протолкнуться. С тех пор, как экипажи переселили из просторного помещения в то, которое лучше отапливалось, приходилось топтаться буквально друг у друга по головам. Глубоко, очень глубоко внутри Сафронов такого не одобрял. Предполетная подготовка не должна проходить в толкотне и хаосе, где постоянно хлопает дверь, шаркают ноги, до ушей доносятся залпы чужих цифр. Как результат, в голове остаётся только монотонный гул, и хочется спрятаться куда-нибудь в тишину, чтобы хотя бы попытаться выковырять всё это прочь из черепа.       Но решения о служебных помещениях в любом случае принималось руководством аэропорта. И уж конечно зелёный второй пилот Сергей Сафронов был последним, кто имел право жаловаться или протестовать. Особенно после той ситуации, когда чуть не опоздал на собственный рейс. Если бы не Жанна, примчавшаяся с мигалками и сиреной… («Я тебе, считай, жизнь спасаю. Погнали!» «Это же такое нарушение! А если?..» «Меня прикроют. Давай запрыгивай!») Теперь он всегда приходил раньше остального экипажа, ухитряясь опередить даже КВС-а, который жил в пяти минутах от базы и слыл ходячим секундомером сначала в авиаотряде, а потом — уже и в «Заре».       — Доброе утро, Сафронов.       Помяни чёрта!       Рукопожатие у КВС-а было крепким, а вот лицо — помятым.       — Ты с бодунища, Михалыч, что ли? Ты вообще спал?       — Да какой там. Малая расхворалась. Кашляла всю ночь жутко, Я уже хотел тебе звонить, у Жанны совета спрашивать. А потом подумал: кто-то один из нас должен быть в состоянии хотя бы поднять машину. И будить не стал.       — В следующий раз буди.       — Надеюсь, следующего не будет. Ну-с, поглядим, что тут у нас.       Лететь предстояло транзитом, с двумя промежуточными посадками и дозаправкой на развороте. Бывалые пилоты — такие странные, на взгляд Сафронова, люди, которым небо приелось — называли подобные рейсы трамвайными и не жаловали: налёт-то считался в часах, и деньги платились сугубо за рабочее время вне зависимости от фактической нагрузки; а то, что с циклами взлёт-посадка возни куда больше, и напряжения, и усталости соответственно — вышестоящих особо не волновало, так что о какой-либо доплате даже речи не шло.       Сафронов был всё ещё готов мириться и с низкой зарплатой, и с переработками — вообще с чем угодно на самом деле. Лишь бы допускали к полётам. Лишь бы захватывало дыхание на отрыве, а на пробеге губы растягивались в улыбке, пока «Тушка» тарахтит по бетонным плитам.       Сафронов был энтузиастом. И верил, что им и останется. Как отец.       Детство Сафронов провёл в маленьком военном городке Гусиво-13. Мать была домохозяйкой, отец — лётчиком-испытателем. Маленький Серёжа часто брал без спросу его фуражку. Голова в неё проваливалась, козырёк оказывался почти на глазах, но Серёжа мог долго-долго стоять перед мутным зеркалом. Однажды отец так его и застал. Серёжа сдёрнул фуражку. Пойманный с поличным на месте преступления, испуганно заметался по комнате. И был пригвождён тяжёлым отцовским взглядом.       — У тебя будет своя, — сказал отец. — А мою, будь добр, верни на место.       Отцу не хватило трёх лет, чтобы увидеть сына в своей собственной фуражке — по праву и по размеру. Отец всю жизнь провёл в небе, облётывая ненадёжные новорожденные машины: и падал, и горел, и вынужденно садился на местности. А умер так глупо. Крышу чинил, закружилась голова, опрокинулся вместе с лестницей…       Неудачное вышло приземление.       Прежде чем взобраться в кабину, Сафронов всегда совершал один важный ритуал — здоровался с машиной как следует: дружески хлопал по мотогондоле, прижимался к ней щекой «ну что, брат, отработаем сегодня как надо?» Доброе слово — оно и старенькой «Тушке» приятно. Особенно, старенькой «Тушке».       Перед уходом домой, каким бы ни был усталым, тоже приходил — поблагодарить, сказать: «брат, до встречи».       Но до прощального ритуала было ещё далеко: одиннадцать лётных часов, три аэропорта, два дебошира на борту, одна долгая изматывающая болтанка и, вишенкой на торте — сдвиг ветра с уходом на второй круг.       До комнаты и койки Сафронов дополз поздним вечером. Рухнул как подкошенный. Уснул, наверное, даже раньше, чем полностью перешёл в горизонтальное положение.       И, внезапно, подумал о Вике.       И увидел Вику во сне.       И использовал свободные утренние часы не для запланированного отдыха, а чтобы поехать в город.       — Готова твоя Кама. Я проверил, бегает.       — О, — Вика вскинула бровь, прилепилась плечом к дверному косяку. — Меня могло и дома не быть, дядя Серёжа.       Сафронов неловко качнулся с пятки на носок.       — Ну-у-у, — протянул, — как-нибудь сделал бы повторный заход.       Вика фыркнула, нахмурилась:       — Интересные какие у вас, дядя Серёжа, формулировки. Повторного захода на чай вы тоже, небось, хотите?       — Даже если и хотел бы… — уши Сафронова вспыхнули, как аварийное табло, — даже если бы и… у меня сейчас… уже времени в обрез. Но, если ты пригласишь, то, возможно…       У Вики дёрнулся правый уголок губ. Будто она в последний момент отозвала у себя уже данное разрешение на улыбку.       — Ванна, — она опиралась на распахнутую дверь и задумчиво покачивала ею из стороны в сторону.       — Ванна что? — уточнил в конец растерявшийся Сафронов. И даже Вику, кажется, наконец покинуло её стальное самообладание. Она шаркнула тапкой по линолеуму.       — Вода сходит… плохо. Захочешь это… исправить… когда-нибудь… я заварю тебе чай. И… хвороста напеку.       От таких предложений внутри у Сафронова совершенно точно не должно было ничего вспыхивать. Но вспыхнуло — будто спичкой чиркнули по косточке солнечного сплетения.       — Будет исполнено. В субботу, — козырнул он и, не попрощавшись, на максимальной скорости, даже, как будто бы, с критической перегрузкой, спикировал вниз по лестнице.              И выполнил обещание, вернувшись в субботу: устранить засор, похрустеть белым от сахарной пудры хворостом?..       Нет, не за тем! А зачем же?       Увидеть Вику!       И еще через неделю вернулся — повесить полочку. Потом — перебрать розетку. Всё это было ему не в тягость. Даже наоборот. Сафронов как расшифровки боялся того дня, когда все мужские задачи кончатся.       Когда кончатся все предлоги.       Возвращаться.       Предлоги — они ведь не тараканы и даже не отказы, чтобы множиться вечно.       

↤↤↤↤↤ ✈ ↦↦↦↦↦

      Если пассажирский салон на пробеге всего лишь слегка потряхивает, то кабину пилотов болтает так, словно самолёт катится не по бетону родной взлётно-посадочной полосы, а совершает экстремальный заезд по стиральной доске верхом на включённом перфораторе.       Полоса была мокрая, блестящая, в левое крыло поддувал ветерок, и приходилось прикладывать усилия, чтобы стабильно держаться на оси.       Но сели, оттормозились, зарулили на стоянку. Дальше, как по накатанной: контрольные карты, отчёт диспетчеру, прощание с пассажирами. Отстегнуть, отпустить, встать на пороге кабины. Идут-улыбаются — улыбаться в ответ. Они — по домам. А у «Тушки» сорок пять минут — и снова в небо. Назад, на базу.       Пока заправлялись, пока ждали облив, пока разгружали-загружали, проводили уборку салона, у экипажа было время передохнуть. Сафронов бы предпочёл провести его на свежем воздухе, но новые правила авиакомпании обязывали экипаж оставаться в кабине полным составом.       Что ж… раз правила требуют… приходилось сидеть. Сафронов в усталой задумчивости наблюдал, как около правого крыла хаотично носятся разноцветные человечки.       — Смотри какой, — вдруг поскрёб спинку его кресла бортинженер. Убедившись, что действительно привлёк внимание, он кивком указал на соседнюю рулёжку — по ней медленно, величаво плыла зарубежная машина. — Правда красавец? — воскликнул благоговейно. — На такой бы машине да на Запад. А не эту ху… туфту от марки «Ту» туда-сюда гонять.       Михалыч оторвался от бортового журнала.       — Извинись перед самолётом, Круглов. Он же как женщина. Ты можешь заглядываться на какие угодно жопы, но позаботься о том, чтоб она об этом не слышала. А то потом устроит тебе… сладкую жизнь.       — Зачем бы заглядываться на чужое… — рассеянно протянул Сафронов, — если б у меня была своя…       — Жопа? — хохотнул Генка-штурман.       — Женщина. С жопой, само собой, — зарделся Сафронов. — Эх… если бы была бы…       — Но самолёт-то заграничный, что надо? — снова затянул своё Круглов. Европейцы тем временем уже заглушились, к ним подогнали трап.       Голос снова подал КВС. Обычно Михалыч вмешивался в беседу редко, но метко.       — Говорят, что наша Заря подумывает ввести в парк Боинги. Но там такая с ними матюхня, так что это всё баба надвое сказала. Да и, если парк даже расширят, пойдут туда молодые, кто на инглише шпарит и кто сдюжит переучиться. А тебе, Круглов, на «иностранцах» делать вообще нечего. Там экипаж всего из двух человек. За тебя — автоматика. Короче, молись, чтобы «туфта» летала до окончания твоей карьеры. Вымираете вы, господа, как мамонты. И только пилоты вечны.       — Злорадствуешь, — подколол Генка. КВС снова уткнулся в журнал.       — Да что уж мне уж, — усмехнулся, не поднимая головы. — Я своё почти отлетал. Не сам уйду — так ближайший ВЛЭГ спишет.       «А КВС же правда стар. Действительно… уже стар», — с тоскливым изумлением подумал Сафронов. И, конечно, смолчал. Зато Круглов рассеял мрачноватую тишину мечтательно-дурацким:       — Но всё-таки он хорош.       

↤↤↤↤↤ ✈ ↦↦↦↦↦

      Это был знак. Сафронов понял потому, что сошлись все, совершенно все факторы.       Во-первых, настал тот страшный день, которого он ждал с внутренним содроганием.       — Кажется, ты догнал и перегнал план мужской работы в этом доме. Выполнил пятилетку за полтора месяца, — изумлённо округлила свои невозможно-карие глаза Вика.       Сафронов замер, как громом поражённый. Значит… больше не осталось никаких причин быть желанным гостем по адресу Ленина, 5-А, 48. Просто так «дядю Серёжу» на чай не позовут, сам он — не напросится. Храбрости не хватит.       Во-вторых, его мысли уже неделю крутились вокруг одного и того же — разговора в кабине, новенького самолёта европейцев (который, Круглов был прав, действительно красавец!); вокруг более заманчивых, захватывающих, перспективных и, чего уж греха таить, более прибыльных международных рейсов.       Соблазнительные это были, чёрт возьми, мысли.       Но как на заграничные машины, так и на международные рейсы требовалось одно — знание английского. Хотя бы на минимальном, базовом уровне.       А теперь, при всём вышеперечисленном, не знаком ли стоило считать ярко-красный учебник, который совершенно внезапно бросился в глаза Сафронову?       Учебник английского языка, небрежно оставленный на стареньком телевизоре.       Конечно, о том, что Вика — преподаватель, Сафронов знал давно. Но прежде ни разу не уточнял, что именно она преподаёт.       Открытие оказалось невероятным!       Выставив учебник перед собой, как будто собирался им защищаться, Сафронов выпалил на одном дыхании:       — Ты-сможешь-меня-подтянуть?       И Вика… не отказала.