Не покидай меня

Каждая ночь — маленькая вечность без твоего дыхания. Жизнь течёт мимо. У других — полноводная река, у меня — пересохшее растрескавшееся русло. Адриан растёт, становится сильным и смелым, настоящим Агрестом. Без моего участия. Я… не могу. Не могу, Эмили. Смотрю на него и вижу твои глаза: зелёные, хитрые, с крошечными золотыми искорками. Он запрокидывает голову, как ты. Щурится, как ты. В его улыбке чудится отзвук твоего смеха. В нашем доме больше не смеются. Твой призрак — всё, что у меня остаётся. Я вижу, как ты ходишь по коридорам, и твоё лёгкое платье развевается вокруг белых ног. Ты всегда ходила босиком, Эмили… как же сложно было мне отучить от этого Адриана. Я дал ему то, что мог: дом, в который не хочется возвращаться, крохи отцовской любви, каплю поддержки. Этого мало, преступно мало, но без тебя это — всё, что может выдать умерший родник моей души. Адриан уйдёт отсюда, я понимаю это. И всё, что я могу сделать — это дать ему свободу, научить его ценить свою самостоятельность, показать, что за неё и за свои чувства стоит бороться даже против целого мира. Лишь бы он ушёл из этого дома, не сгорая от ненависти ко мне. Это меня добьёт. Я вижу твою улыбку в зелени садовых кустарников, слышу смех в перешёптывании древесных крон. Голубое небо воскрешает редкие минуты счастья, что ещё остались в моей памяти. Внизу, под этим ненавистным для нашего ребёнка домом… ты. Твоя оболочка — пустая, бесполезная, без искорки. Красивая. Жизнь поддерживается сложной техникой и молитвами, которые выжигают меня изнутри. Адриан про твоё тело, естественно, не знает. Надеюсь, так это и останется — не хочу давать ему ложную надежду на твоё возвращение. Следуя за твоим босоногим призраком, я каждый вечер иду вниз. Подхожу к саркофагу, про себя усмехаясь собственной ничтожности: ну что я могу, Эмили? Ты стоишь рядом со своим телом, хмуришь брови, смотря на себя же под стеклом, потом беспомощно глядишь на меня. У меня ничего нет, Эмили. Только деньги, молитвы и пересохший ручей. Я не могу спасти тебя, Эмили. Не могу. Как говорят врачи, тебе поможет только Чудо, но таких Чудес свет не видел с момента смерти Христа. Я разве похож на Иисуса, Эмили? У меня ни рясы, ни бороды, да и кожа светлая… Или ты хочешь, чтобы я отключил технику и дал тебе, наконец, умереть? Я не могу, Эмили. Не могу, что хочешь делай: проклинай меня, ненавидь, вырви мне сердце, но я не смогу этого сделать. Никогда и ни за что. Не покидай меня, Эмили. Поняв, что я ничего не сделаю, ты вздыхаешь и растворяешься в темноте зимнего сада. Я меняю цветы возле твоего гроба саркофага и иду наверх, чтобы нарисовать что-то. В последнее время мне нравятся сказочные мотивы. Белоснежка — моя любимая. *** Адриан отдаляется всё больше. Я беспокоюсь, потому что сын убегает из дома. Вряд ли он попал в плохую компанию, но в Париже в последнее время небезопасно: появились те, кто всё-таки может творить чудеса. Только использовали они эти силы не для излечения больных или хождения по воде, а по-человечески просто: для сражений. Зеленоглазая Кошка сражается против Данаиды . Их бои разрушительны, но каждый раз «злодей» почему-то восстанавливает Париж после побега «супергероини». У меня много вопросов к этим людям. И прежде всего — не ошиблись ли СМИ с распределением ролей? Данаида никогда ни на кого не нападал, его основной целью была Кошка. Он не подвергал опасности парижан, а лишь охотился за Талисманом противницы — что бы это ни было такое. Едва замечая зеленоглазую девушку на крышах, люди разбегались. Не зря: спустя всего пару минут обязательно завязывался бой. Я замечаю, что с каждым днём сражения становятся всё более жестокими. Данаида словно теряет себя по кусочку: от простых нападок он перешёл к ловушкам и засадам. Но ни разу он не использовал ни открытый терроризм, ни заложников. Адриан, кстати, ненавидит супергероев. Что-то не так с ним, — какой ребёнок не любит героику? — но я с сыном даже поговорить не могу. У тебя бы получилось, Эмили, но ты — всего лишь безмолвный призрак, которого я вижу за каждым углом. Лишь бы он был в порядке. *** Он не в порядке. Я вижу это в напряжённой позе, слышу в злобе его голоса. Он никогда раньше так не разговаривал, но теперь… иногда, стоя рядом с его комнатой и пытаясь набраться смелости, чтобы поговорить с ним, я слышу… слышу. Его разговоры. Крики. Ненависть. Проклятия, адресованные Кошке. Ему отвечают — успокаивают высокими тонкими голосками, твердят, что всё будет хорошо. Говорят то, что у меня так и не получается вытолкнуть из пересохшей глотки. Я оставляю всё как есть. Но теперь у нас дома аптечек больше, чем требуется обычной семье, а Адриан вместо фехтования ходит на курсы первой помощи. *** В один из дней ты стоишь за плечом Адриана и смотришь прямо на меня. Время обеда, мы наконец сидим за одним столом, но из-за этого взгляда мне кусок не лезет в горло. Адриан тоже едва притронулся к своей порции: склонился над тарелкой, чтобы не смотреть мне в глаза, и угрюмо ковыряет гарнир. Это тяжело. Горло у меня всё ещё сухое, слова царапаются злыми зверьми. Но я всё-таки спрашиваю: — Зачем тебе талисман Кошки? Адриан поднимает голову, и я вижу его глаза. Больные, покрасневшие, почти безумные — совсем как у меня. Не должно быть у ребёнка таких глаз. Эмили, я убил нашего ребёнка. Тем, что не смог переступить через себя и поддержать его. Закрыв лицо руками, я глотаю свой обречённый стон как горькую таблетку. — У меня уже есть два Талисмана. Получив третий, я смогу вернуть маму к жизни, и ты… больше не будешь страдать. Я сам виноват. Сам. *** Ты стоишь рядом с собственным саркофагом и с ненавистью смотришь на пустую оболочку. Затем, с любовью — на Адриана. На Данаиду. На меня ты стараешься не смотреть. Тебе жаль ту девочку-кошку. Мне тоже, Эмили. Но я же говорил, что у меня нет чудес или Христова милосердия. Только деньги, на которые можно нанять снайпера. В руках у Данаиды, — теперь не Адриан, только Монарх; смерть Кошки окончательно убила его, Эмили, — Талисманы. Серьги божьей коровки и кольцо чёрного кота. Я не знаю, как эти украшения могут помочь воскресить тебя. Не понимаю. Но для этого есть Данаида Монарх. Он может творить чудеса, хотя не в состоянии вернуть нашего сына. Талисманы в его руках сливаются в белый слепящий шар, и реальность начинает распадаться. Фигура Данаиды трескается, из разломов сочится чистая энергия. Адриан смотрит на меня твоими глазами, Эмили, но я словно впервые вижу его. — Я люблю тебя, — срывается с моих губ. Адриан улыбается. Маска стекает с его лица красно-чёрными разводами. — Я знаю, папа. Будь счастлив. *** Каждая ночь — маленькая вечность, потому что я слышу твоё дыхание. Я не сплю: меня тревожат кошмары. Откуда-то я знаю, что они не сбудутся; впереди у нас долгая счастливая жизнь. Единственное, что для меня более ценно, чем ты, Эмили — наш новорождённый сын.