Глава 1. Холодна ее кровать, как и тело.

Закрытая сессия. Для кого-то она проходит легко, а для кого-то пахнет пролитыми слезами и даже кровью и потом, но послевкусие для всех одинаково — свежесть свободы. Несмотря на то, что Маргарита Вишневская с бакалавриатом и даже магистратурой расправилась давно, теперь пребывая в столь желанном статусе аспирантки, для нее все тоже прошло утомительно — с этого года она взялась преподавать. А соответственно — и принимать экзамены. Забавно быть социологом, когда ты вышла из детского дома жизни до восемнадцати, как такой не видела, но что имеем. Зато Рита была настоящей любимицей своих студентов. Времена строгая, жесткая, требовательная и даже немного стервозная, она все равно умела веселиться и вне занятий отключала в себе препода. На многих она смотрела свысока, словно на второй сорт, и этому ее научил суровый жизненный опыт, но к кому-то ей удавалось проникнуться сразу. Например, к Василисе Прокопенко. Резвая и дерзкая студентка сразу привлекла внимание. Ещё тогда, когда Вишневская магистра получала. Поэтому, когда она стала «училкой», конкретно с Васькой у них никаких проблем не возникло. И Рите повезло, что все же не весь последний экзаменационный день был на ней — после обеда студентов у нее забрала Ольга Степановна, основная преподавательница социального анализа и фактически ее куратор, и Вишневская была свободна, как птица. И едва выйдя в рекреацию, она тут же пробежалась цепким взглядом темно-карих глаз по толпе нервозных молодых людей с ноутбуками, в панике доделывающими все в последний момент. Усмехнулась. Перебросила длинные огненно-рыжие волосы с одного плеча на другое, деловито поправила стильный укороченный пиджак и сразу выцепила среди всех как всегда беззаботную Василису. Прошла мимо студентов — кто-то зубрил билеты, впервые их открыв, кто-то но коленке строчил последние нужные работы, а кто-то даже плакал — и сразу остановилась около Прокопенко, растягивая пухлые, накрашенные алой помадой губы в ухмылке. — Вась, умоляю, скажи, что ты уже все сдала. Потому что я освободилась, и моя душа требует мартини. Телефон в кармане передернул на себя внимание короткой вибрацией. Рита вытащила его на свет, и ухмылка тотчас сползла с лица. Уведомление из новостного паблика в «Вместе». Сегодня в суде слушается дело Кирилла Гречкина, и Вишневская даже включила уведомления всех местных СМИ — она внимательно следила за делом. Урод сбил на своей пафосной тачке Лизу Макарову, воспитанницу детского дома, в котором выросла сама Рита. Пока пишут, что заседание только начинается. Откладывалось на пару часов по неизвестным причинам. Кажется, из-за того, что ублюдок Гречкин опоздал, объясняя все пробками, хотя от самого пахло травкой. По крайней мере, такой слушок ходит в комментариях под постом. Рита закатила глаза в излюбленном жесте и вновь убрала гаджет в карман пиджака. — А вот теперь мне, наверное, нужен не мартини, а клубничная водка, — уведомила она Василису. А Прокопенко не смогла удержаться от мрачной усмешки. Понятно же, за чем сегодня так или иначе следит весь Петербург. И самое паршивое, что есть же ведь и те, кто мудака поддерживал. Васька, со своим обостренным чувством справедливости и полицейским окружением, последние несколько дней провела за срачами с такими идиотами на просторах «Вместе», но это было даже бессмысленно. Ну… буквально, как об стенку бьешься. С некоторыми чуваками в папином участке и то можно поговорить с большей пользой и смыслом, чем с этими. Кстати, надо обнову скачать. Разумовский в своих редких интервью обещал что-то действительно гениальное. — Ну-у-у… — И Василиса растягивает губы в самой мечтательной улыбке, деловито беря Вишневскую под локоть. Ее и так тут страсть какой блатной считают — все же в курсе, что дочка генерала-полковника и начальника ГУ МВД РФ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Во как. Такое хрен скроешь. Так что дружба с аспиранткой-преподшей — это уже мелочи. — Тогда я угощаю. Потому что-о-о-о… И она выдерживает драматичную паузу, прежде чем жестом фокусника выудить из кармана рюкзака зачетку, открывая ее на нужной странице. — Я сдала-а-а! Не так хорошо, как хотелось бы, правда. Папа, скорее всего, опять будет ворчать, что у него-то вот, полный шкаф красных дипломов, но Василиса рассуждала философски: главное — сдала. И теперь наконец-то настает долгожданная свобода. Не вставать с утра пораньше, не строчить шпоры ночами, не мчаться в универ по самым пробкам на полицейском бобике, потому что пара начнется через десять минут, а если не успеешь, тебя на нее не пустят, и потом надо будет отрабатывать… Ну что за блаженство? Кайф. — Хочу какой-нибудь вкусный коктейльчик, — мечтательно протягивает Васька, пока они идут к выходу из адского места. — Только это. Давай в какой-нибудь другой бар. А то… А то есть тут один майор, у которого есть исключительная чуйка и талант появляться именно тогда, когда она только-только начинает расслабляться. К чести сказать, хоть Гром всегда и мешал ее веселью, родителям никогда не выдавал. Просто… она его все равно когда-нибудь прибьет, честно. Сам, дурак, отдыхать не умеет, и другим не дает. — Окей, — легко соглашается Рита, театрально взмахнув рукой. — Поехали тогда на Маяковскую сразу. На улице Рубинштейна во дворах-колодцах спрятано много интересных баров — выбирай не хочу. Тем более, отсюда всего две станции на метро. И весь путь в душном вагоне Вишневская залипает в телефон — не может иначе. Все обновляет и обновляет ленту в ожидании новостей. Иногда попадаются посты о проходящей сегодня презентации «Вместе». Что забавно, фотографий у Разумовского почти нет, поэтому к постам даже прикрепить ничего — в основном маячит лишь логотип соцсети. А жаль. Рита… давно не видела его. Годы, если быть честной. Отогнав от себя непрошенные мысли, девушка зашла на собственную страничку. Половина университета в друзьях, множество самолюбовательных селфи. Вишневская знала, что очень хороша собой, и часто пользовалась этим. Психолог, которого она ранила пыталась посещать, даже подозревал у нее истероидное расстройство личности из-за ее манерности и жажды находиться в центре внимания. Компенсирует убогое детство в приюте, где ее единственными друзьями были мальчики чуть постарше — замкнутый, робкий Сережа и хмурый, не по годам зрелый Олег. Недолго думая, она хмыкнула и открыла переднюю камеру — чисто проверить помаду, но не выдержала и сделала ещё фото. Волосы красиво лежат. Даже чуть станцию не пропустила — если бы Василиса рядом не зашевелилась, так и проглядела бы. Каких-то пять минут, и они уже ныряют в замкнутый двор, где и находится неприметный вход в небольшой, но уютный бар. Здесь всегда царил полумрак, и девушки присели на излюбленное место — небольшой круглый столик у подоконника с подушками. Рита традиционно для себя заказывает коктейль «нот им ми» — Джек Даниелс, вишневый сироп, лаймовый сок. Заказ приносят быстро. Кубики льда стукаются друг о друга, стоит чуть сдвинуть бокал. Рита сразу берет засахаренную коктейльную вишенку и самым соблазнительным жестом отправляет в рот. Будто кто-то смотрит, ей-богу. Но такова уж она. — Итак, — Вишневская торжественно поднимает бокал. — За то, что очередной круг Ада закончился и оставил нас до самой осени. Васька же выбирает почти классику — «Пина коладу». Сладость ужасная, но настроение сегодня было такое. Да и где, как не в Питере, хотеть немного тропиков? Ей вообще в последнее время казалось, что если в ближайшие дни на небе не покажется хотя бы лучик солнца, хотя бы на несколько секундочек, она тут зачахнет, как цветок. Вроде всю жизнь в Питере прожила, а как-то еще… не привыкла. — Мы обязательно выживем, — смеется Василиса, чокаясь с подругой бокалами. Цель на ближайшее время — наконец-то домучить дурацкий университет, получить диплом и забыть об этом месте, как о страшном сне. Нет, Ритка, конечно, сделала студенческие годы намного лучше. Просто… Василиса-то и поступила не от большого желания людям помогать. По сути — не хотела расстраивать родителей. Им ведь надо, чтобы у нее образование было, чтобы не нуждалась потом ни в чем… Так что, по сути, просто выбрала то, что бесило меньше всего. А то, что группа нормальная попалась, и с Риткой познакомилась — это прямо вообще удачно. Но в том, что дальнейшую жизнь она свяжет с психологией, Прокопенко ужасно сомневалась. А вот в ментуру бы… Даже какой-нибудь секретаршей просто! Или кто там у них есть… Преступников ловить, дела раскрывать… Только папа сказал однозначно — если она хотя бы нос покажет рядом с участком, он ее дома запрет. Насовсем. И Игорь его поддерживает еще. Дурак. Бесит. А потом лежавший рядом телефон Василисы вдруг начинает аж разрываться. Она разблокирует смартфон, но тут же закатывает глаза, переводя его в беззвучный режим. — Опять Леша. Думает, что если наставит мне «огонечков» с фейкового аккаунта, я перед ним ноги все-таки раздвину, — ворчит Прокопенко. А то, что это все тот же воздыхатель-одногруппник, было очевидно как минимум по однотипным комментариям под ее фотками и гребанным огонькам. — Ты бы это… подмажься к Разумовскому, чтобы он его забанил навсегда, а? Ну честное слово, он меня уже задрал. А Вишневская лишь пухлые алые губы поджимает при упоминании Сережи и чуть хмурится. — Знаешь же, мы с его выпуска из детдома не общаемся, — напоминает она. — Сомневаюсь, что у человека его уровня есть время и желание общаться с какой-то там преподшей. Риту не назовешь слишком плаксивой, но… Как она рыдала, когда Разумовский и Волков покинули стены «Радуги». Ведь она осталась там совсем одна. Нет, конечно, самопровозглашенные старшие братья ещё навещали ее какое-то время, но потом… Сережа совсем заботанил в институте, в Олег ушел в армию. Контакт между ними начал стираться, а потом Рита просто обиделась. В последний раз она говорила с Разумовским, когда уже сама училась в университете. И в тот раз она неплохо так его послала. Почти в пешее эротическое, в последний момент только осеклась. По истечении лет она так и осталась довольно нелюдимой, несмотря на то, что, казалось бы, общественные связи и изучала. Подруг, по сути, кроме Васьки, у нее почти и не было. Все бывшие одногруппницы, липнувшие к местной Реджине Джордж во времена бакалавриата, отвалились сразу после защиты диплома. Но Риту, в принципе, все устраивало. Она убеждала себя в том, что ей хватает поверхностных восхищений со стороны. Смотрят на нее, как на королеву, когда она дефилирует по коридорам университета. Жаждут ее внимания. Вот только не получат. Надо ли ей, чтобы кто-то снова сделал больно так, как ушедшие друзья детства? — Грома на своего Лешу натрави, — советует Вишневская, отпивая крепкий коктейль через трубочку. — Вид суровой горы мышц майора полиции точно отвадит назойливого поклонника. Василиса в ответ устало вздыхает, болтая трубочкой в бокале. Грустно как-то. В сеть периодически сливали детские фотки Разумовского, преподнося это как великое сокровище. Вася пересмотрела все — на каждой неизменно была одна и та же компания, кучкующаяся от остальных ребят. Два рыжих солнышка и одна мрачная черная тучка. Пошарилась как-то по базам, ну, в тот единственный раз, когда отца не было на работе, а у Игоря чуйка на нее сработала слишком поздно… Олег Волков погиб в Сирии год назад. Прокопенко так и не набралась смелости узнать, известно ли это Рите. Сергей Разумовский периодически выползает в свет, но в целом ведет самый что ни на есть затворнический образ жизни. Маргарита Вишневская преподает социальный анализ и считает, что друг детства на нее даже не посмотрит теперь. Ну не бывает же все так плохо, да? Не может же такая связь исчезнуть в никуда? Тем более, Разумовского все описывают чуть ли не как ангела во плоти. Может, стоило хотя бы попытаться? Но нет. Не сейчас. Пока они еще слишком трезвые. — Ой, ну нет, — отмахивается Василиса. — Если я скажу Игорю, что ко мне кто-то подкатывает, я вообще больше никогда одна из дома не выйду. И поверь, у него реально будет хватать времени и раскрываемость в Питере держать на высоком уровне, и со мной ходить. А потом почти растекается по столику, драматично вздыхая. Ну и… кому, как не Рите, можно было в этом признаться? — А я, может, не против, чтобы он ко мне катил, — вздыхает Василиса. — Ну серьезно! Чуть ли не живет у нас, ходит весь такой, вроде непробиваемый, но при этом одинокий… И весь такой честный, благородный, заботливый… И красивый, блин. Ты его без футболки не видела. А я видела. А в итоге сижу, отбиваюсь от всяких Лешек… Рита по-доброму усмехается, делая большой глоток. По-доброму она, кстати, только с Прокопенко и усмехалась. Остальных с ее стороны ждали либо ядовитые ухмылки, либо пронизывающий ледяной взгляд. — Зуб даю, он просто боится твоего батю, — заключает Вишневская. — Ну сама представь, он его почти вырастил. А тут ты, дочка его. Но сомневаюсь, что он бы так тобой носился, если бы ты была для него просто младшей сестричкой. И добивает бокал одним махом уже без трубочки. Делает изящный жест бармену, чтобы повторил. А у того аж рот открыт — как он рыжеволосую посетительницу разглядывает. Рита довольна. Даже волосы перебрасывает с одного плеча на другое — пусть ещё посмотрит. — Мой тебе совет, — продолжает Вишневская. — Декольте поглубже, губки поярче. И в участок. Нагибаешься так над его столом, на ухо шепчешь… Толк в соблазнениях она точно знала. Правда, любила действовать согласно принципу — возбудим, но не дадим. Слишком брезгливая. Да и так мужчинки дольше интерес не теряют, вьются вокруг, восхищенно глазками хлопая и слюнки пуская. И тут бармен как раз приносит новую порцию — сделал даже первее, чем людям, заказавшим до Риты. — Спасибо, — по-лисьи лукаво улыбается она, говорит с придыханием, игриво стреляя глазками, и бармен аж робеет и сглатывает, поспешно возвращаясь за стойку, а сама Рита уже вновь к подруге обращается: — Видишь? Вот так надо. Было бы славно уметь так же, как Рита, мужчин одним взглядом заставлять перед собой на колени падать. И не сказать, что Василиса была ужасной монашкой, нет. И общалась с парнями, и глазки строила, просто… У единственной поздней дочери генерала полиции, кажется, навыки соблазнительницы отсутствовали с рождения. Ну вот так вот. Атрофировались. Или просто она какая-то… не такая. Ну реально, почти каждый вечер у них тусить, столько времени ее знать — и ни разу хотя бы не посмотреть? Причем папа-то, наверное, и не против был бы. Ну, грозится, конечно, Игоря раз в два дня уволить, но любит же его все равно… Значит, все-таки она какая-то не такая. Уже даже после одного коктейля мысли становились паршивенькими. Но вместо этого Прокопенко расплывается в самой, как ей казалось, очаровательной улыбке, тоже прося повторить. И хотя бармен к их столику опять шустрит, Васька готова была поклясться, что это исключительно для того, чтобы поближе попялиться на Риту. — Ну вот видишь, — криво усмехается Василиса, когда перед ней оказывается новый коктейль. — Такое ощущение, что, видимо, пора все-таки дать Лешке. Иных вариантов, кажется, не предвидится. И снова поднимает бокал, предлагая: — За нормальных мужиков. Кстати, может, врубим презентацию «Вместе»? Мне интересно, что в обнове будет. — И с трудом сдерживается от усмешки, когда добавляет: — Только, если что, давай с твоего найду. Не хочу светиться, что я в онлайне. И Вишневская охотно чокается с подругой, правда, выбивает куда больше запланированного, когда речь заходит об онлайн-просмотре презентации. Все же придется смотреть на Разумовского. Интересно, став миллиардером, он активно пользуется женским вниманием? Дурацкие мысли, вылезающие из глубин подсознания под действием алкоголя. Рита снова трясет головой, делая вид, что просто вздрогнула из-за крепкости коктейля. — Окей, врубим, — обещает она, доставая телефон. Но стоит Прокопенко захотеть взять его в руки, как подруга не дает, решив для начала сообщить: — Никаких «давать Леше». Этот неуч у меня даже зачет получить не смог. Я его к сессии не допустила. Будет в сентябре пересдавать. Нужен тебе такой? Да, Риту преследовал небольшой комплекс «достигателя». И все потому, что в детстве никем была. Она долго не могла с профессией определиться, но в подростковые годы хорошо шло обществознание, так что все решилось как-то само собой. А дальше осталась и в магистратуре, и в аспирантуре, прочно пустив корни, потому что выяснила, что в этом деле хороша. А ещё это давало ей возможность красоваться. И полученными знаниями, и внешностью. Стоишь перед аудиторией с уверенной, ровной осанкой, говоришь со студентами обманчиво-сладким, отлично поставленным голосом, и все рты открывают. Девчонки от зависти, парни от очевидного воздыхания. — На, подрубай, — в итоге она все же протягивает телефон Василисе, предварительно разблокировав. — Но если новости о Гречкине появятся, вырубим. — Да я же шучу, ну, — чуть натянуто смеется Васька в ответ. — Не буду я с ним спать. Это уже если знаешь… прям совсем от безысходности. А я еще не настолько отчаялась. Может, ну, и получится… что-нибудь. Пока же ее никто официально не отшивал. А когда в руках оказывается телефон Вишневской, первое, что делает Василиса — лезет в поисковик. На самом деле, то, что создатель и сам активно пользуется своей социальной сетью, подкупало. Правда страница Разумовского была почти полупустая — гора подписчиков, но в друзьях всего пара человек, почти нет фотографий, музыки или пабликов. Тем не менее, как Василиса на нее не заходило, он почти всегда был в онлайне. Вот и сейчас — несмотря на то, что презентация начнется с минуты на минуту, Сергей был в сети. И Прокопенко чувствует себя гением, когда без лишних слов отправляет ему заявку на добавление в друзья. А после через его же страницу заходит на стрим презентации, воркуя: — Обожаю «Вместе». Ну реально, гениальная же вещь. И… И в момент, когда она ставит телефон, чтобы было видно и Рите, на экране вылезает уведомление «Сергей Разумовский принял вашу заявку в друзья». Сколько там, минута-то хоть прошла? Но на этом сюрпризы не заканчиваются. Ведь в презентации появляется первое действующее лицо. — Приветствую вас! Меня хорошо видно? — интересуется летающая белая голова. Двадцать первый век, блин. — Меня зовут Марго. Я — умный голосовой помощник… Васька аж коктейлем давится. Кое-как прокашливается, поднимая на подругу удивленный взгляд. И даже забывает о том, что сейчас спалилась перед ней своим гениальным замыслом, когда спрашивает: — А вы… типа… рил не общаетесь? А то как бы… Марго… У Риты дыхание перехватывает. Сначала, когда она понимает, что сделала ее подруга, а потом, когда слышит имя виртуальной помощницы. Это факт убивает начавшую зарождаться злость, просто-напросто оглушив. — Мало ли у него в жизни было Маргарит… — бестолково бормочет Вишневская, тут же стараясь скрыть собственное смущение за бокалом коктейля. — Может, в честь какой-нибудь любовницы-модельки. Прекрати, Рит. Не хватало ещё спалиться, что ревнуешь. А ты ревнуешь?.. Впервые она осознала, что смотрит на Сережу не так, как на Олега, в свои лет двенадцать. Вот как у него самого голос сорвался, а рост вверх пошел. Хотя… она ведь и в детстве ему рвала цветочки на клумбах приюта — хризантемы там, пионы, лютики, маргаритки… В общем, это было сложно. Разумовский был странным. Временами слишком робким, чтобы разглядеть ее симпатию, а временами и пугающим, когда вдруг взрывался на обижавших его детей. Но Рита всегда была рядом, несмотря ни на что. И при этом всегда была слишком гордой, чтобы признаться. Даже самой себе. Единственным, кто все понял, был Олег. Волков даже начал по-дружески подтрунивать над парочкой рыжих и конопатых, жених и невеста и всё такое… Но отстал, когда Рита ему чуть нос не разбила. А нечего ее смущать. А уже взрослая Вишневская здесь и сейчас засматривается на Сережу на экране своего мобильника. Он уже вышел, неуверенно машет собравшимся на трибунах журналистам и гостям. Такой же искренний и милый, каким Рита его помнит. Она даже невольно губу закусывает. Сначала он говорит сбивчиво, но потом проникается собственной же речью, звуча гораздо увереннее. Такой… возвышенный даже что ли? А Вишневская, тем временем, еле прогоняет пьяное наваждение и теперь строго смотрит на Прокопенко. — Ты зачем его в друзья добавила? Он же решит, что я заинтересована. В чем-то. Это вторжение в личное пространство и… Но осекается, когда ее телефон разрывается трелью уведомлений. Она тут же отвлекается — наверху экрана сыплются сообщения от новостных пабликов. Трансляция же ещё идет, и Рита видит, как сам Разумовский роняет собственный телефон, случайно щелкнув по уведомлению, что гласило… Кирилла Гречкина оправдали и освободили. Риту всю затрясло от негодования. Сережа убегает с арены в закулисье, стрим прерывается. Экран гаснет, и теперь Вишневская тупо пялится на собственное отражение в черном прямоугольнике. — Отпустили, — цедит она и тут ударяет ладонью по столику так, что бокалы едва не подпрыгивают. — Блять. Я так надеялась, что сучонок повесится в камере. Он заслужил смерти, а не выйти из зала суда. А у самой даже голос задрожал. — Его Игорь повязал, кстати, — отстраненно признается Василиса. — Сейчас еще, наверное, иск на полицию подаст… Что с ним, бедненьким, грубо обращались… Папе опять разбираться… А потом все-таки вытаскивает трубочку из бокала и за пару глотков выпивает весь коктейль. Ром бьет в голову, Прокопенко кривится, зажмурившись. Бармен понимает уже и без слов — мешает новый. Это точно была не очень хорошая идея, но… Настроение теперь напиться и забыться. Потому что это какой-то абсурд. Ловишь их, собираешь доказательства, ждешь наказания… А он в итоге уходит из зала суда с улыбкой. Наверное, еще и по всем экспертизам был трезв, как стеклышко, а девочка сама выскочила на дорогу. Внезапно возникает абсолютно шальное желание позвонить Игорю — ром в голове начинает говорить, но Васька успевает себя остановить. Потому что наконец вдумывается в то, что сказала Рита. Ловит ее ладонь своей, накрывает так, чтобы была возможность гладить ее костяшки, и все пытается поймать ее глаза. Только взгляд Вишневской именно сейчас Василисе ужасно не нравится. — Рит, Рит, ты чего? Ты его убить что ли хотела? — тревожно спрашивает она. — Рит, ну это же бред. Чем мы тогда лучше этого самого Гречкина? Тем более, у таких жизнь на зоне — это пиздец, мне папа рассказывал. Поймают еще на чем-нибудь, и тогда… И сама осекается в моменте. Просто чувствует, что Рита ее сейчас не слышит. — Поедешь к нему? — интересуется Василиса по итогу. — Ну… к Разумовскому… Он, видимо, тоже переживает… А в Вишневской, и правда, словно закипает что-то. Что-то, что было очень давно забыто. Пламя. Всполохи пламени, сжирающие сарай, с шипением лижущие старые сыроватые доски. Детские крики, агония, апогей боли и запах горелой плоти. Ей было… лет шесть всего, кажется. Но она очень четко все осознавала. Пацанята хотели поджечь собаку, несчастную дворнягу. И сгорели сами. Она отчетливо помнит глаза Сережи в этот момент. В них отражался огонь. Они налились золотом. — Да, — вдруг уверенно, но глухо произносит Рита. За все прошедшие годы она не раз вспоминала Разумовского, но ещё не нуждалась в нем настолько, как в эту минуту. Она не знает, алкоголь ли так одурманил разум, воспоминания или оглушившая напрочь новость об освобождении полного ублюдка, но на ноги подняться трудно, они словно ватные, так и норовят подогнуться даже не в районе суставов. Точно тряпичная кукла. — Спасибо большое за компанию, Вась, — и голос у нее все равно звучит отстранённо, будто и не здесь она вовсе. — Но мне надо ехать. Сумку свою сжала чисто по инерции, могла даже тут забыть. Костяшки белеют, как вцепилась. И даже свежий воздух не спасает. Только дневной свет по глазам бьет, когда Рита, щурясь, выскакивает из двора-колодца, на ходу заказывая такси. В это время дня нет пробок. Хорошо. Сначала она думала, что отправится сегодня в «Радугу», каким бы ни был приговор. Вишневская не появлялась там с самого выпуска. Больно было. Казалось, если вновь увидит все те места, где с Сережей и Олегом играла, то умрет сразу от разрыва сердца, вот там в прах и рассыпется, даже кремация не понадобится. Ступеньки, на которых она сидела, пока Разумовский дрожащими руками ей коленки коленки разбитые обрабатывал. Кажется, ему в этот момент было страшнее, чем ей самой. Или клумбы те с цветами… А ещё Сережа весь реконструировал весь детдом, оборудовал по последнему слову техники. Это Рита тоже боялась увидеть. Боялась столкнуться с ним там. А сейчас сама мчалась навстречу, гонимая общей болью и выпитым алкоголем. Почти ворвалась в холл стеклянной башни, боясь даже смотреть вверх — чертова фобия на высоту. И как Сережа так высоко забрался? Ее тормозит администратор на ресепшене. Милая девушка натягивает дежурную улыбку, сообщая: — Презентация уже завершена, Сергей не принимает журналистов. А Рита смотрит сквозь нее будто, еле разлепляя губы: — Мне надо увидеть его. — Сергей сейчас вообще никого не принимает, — настаивает работница. — Скажите… Скажите, что пришла Маргарита Вишневская. Это важно. Тем временем наверху Марго также сообщает Сереже о гостях. — Сергей, к вам посетитель. Он, сидя за столом, реагирует не сразу. Сидит, закрыв уши руками и зажмурившись — дурацкая привычка еще с детства. Как будто так все проблемы отступят. И он поднимает голову только тогда, когда Олег поднимается со своего места, подходя ближе к столу. — Встречай гостей, — едва ли не требует Волков, но Сережа упрямо мотает головой, восклицая: — Нет! Скажи, что я… ушел! Что меня нет! Не знаю… — Сергей, это Маргарита Вишневская. Просит передать, что это важно. Сердце пропускает удар. Сережа, не веря, смотрит на экран, но голосовая помощница лишь продолжает улыбаться. Он специально сделал ее максимально не похожей на нее, чтобы не умирать каждый раз, когда работает, но не смог удержаться от имени. Марго. Ее он так в живую не называл никогда, но почти что… мечтал попробовать. — Пусть ее проводят! — командует Разумовский даже резче, чем следовало. Марго улыбается, исчезая, а Сережа подрывается — офисное кресло валится за ним, но он этого даже не замечает. — Олег! Олег, это она! Представляешь! Рита, она сама пришла, она… И заявка в друзья сегодня прилетела. Он почти забыл речь, которую готовил для презентации, когда снова увидел ее имя. И теперь… теперь… Она пришла? Сама? К нему? Наверное… наверное, тоже следила за историей с Гречкиным? Тем не менее, несмотря на исход событий, сердце заходится в шальном восторге. Она здесь, она сейчас поднимется, она, она… — Да. Да, — отстраненно соглашается Олег каким-то чужим голосом, наблюдая за тем, как Сережа мечется по офису. И останавливается он на мгновение лишь для того, чтобы удивленно спросить: — Ты… не рад? Вот Сережа рад. Настолько, что даже осознать в полной мере не может. Просто… он так скучал. Даже после того, как Рита совершенно заслуженно сказала, что не хочет его видеть и слышать, он все равно… как дурак… Все следил за ее страницами в соцсетях, смотрел, любовался, чуть не задохнулся от счастья, когда нашел ее во «Вместе». И так по-дурацки боялся случайно выдать свое присутствие случайным лайком… А теперь — она здесь. Живая. Настоящая. Он все это время общался только с Олегом, плохо представлял, что сейчас должен сказать, как нужно себя вести, но просто… он был так рад. Даже если Рита пришла, чтобы послать его в живую. — Почему? — переспрашивает Олег, но в голосе не звучит и тени эмоций. — Я рад. А вот и она. Дверь действительно открывается, пропуская Риту. И Сережино глупое сердце замирает, чтобы опять зайтись в сумасшедшем ритме. Он еще на фотографиях успел оценить, что из смешной девочки из его детства она выросла в невероятно красивую девушку, но в живую… Сережа правда засматривается — в итоге, когда пошел к ней навстречу, едва не убился на пуфике рядом с диваном. — Рит, я… Я так рад! — сбивчиво начинает Сережа. Что… что он должен сделать? Обнять? Пожать руку? Вообще ничего? — Я… мы так давно… Тут еще Олег! Но когда он поворачивается к Волкову, то сам же и теряется. Ведь… рядом больше никого нет. А Рита и сама тушуется заметно. За то слишком долгое время, что лифт вез ее на самый верх, девушка будто даже протрезвела немного и теперь считала свой порыв чересчур глупым и импульсивным. Стоит и мнется, сцепив пальцы со свежим маникюром. Не может не отметить, что Сереже очень идет эта рубашка. В жизни выглядит даже лучше, чем на стриме. А потом ее взгляд опускается ниже. — До сих пор их носишь? — интересуется Вишневская, в упор смотря на старые кроссовки. Он их в выпускном классе купил. Как не убил до сих пор — непонятно. Видимо, и правда, из офиса не выходит. — Олег? — тут же уточняет Рита, даже оживившись как-то. Рядом с Волковым будет хоть не так неловко. — Клыкастый здесь? Дурацкое прозвище дала ему ещё в детстве. Зубоскалить Олег умел блестяще уже тогда. Она и подумать не могла, что они до сих пор общаются. Значит, только ее из своей троицы и выкинули. Понятно. Зря пришла, наверное. — Я просто трансляцию видела, — уже куда более холодно поясняет Рита. — Подумала, что тебе не помешает поддержка после… Гречкина, — аж зубы скрипнули. Хочется уже развернуться и процокать каблуками обратно к лифту. Хватит позориться. Но теперь взгляд цепляется уже за улыбающийся искусственный интеллект на большой панели. — Марго, да? — усмехается Вишневская. — Это слишком, да? — порывисто уточняет Сережа. А сам себе аж места не находит в каком-то совершенно иррациональном желании угодить. А он еще сначала хотел сделать Марго рыжей. — Если тебе не нравится, я могу хоть сейчас все переписать. Подожди секунду, я… И реально бросается к столу, чтобы открыть ноутбук. Но в последний момент останавливает себя. Замирает, до побелевших костяшек вцепившись в стеклянную поверхность. Спокойно. Это Рита. Это та же самая Рита, с которой он вырос. Невероятно красивая, такая… огненная… Но это Рита. Ему стоит взять себя в руки и просто… Только от ее холодного тона Сережу пробирает почти хтоническим ужасом. Он резко поворачивается обратно к Рите, не веря в то, что действительно это слышит. Что ему делать? Как… как правильнее реагировать? Он не может сейчас допустить, чтобы она ушла… Уже потерял однажды, но… Где Олег, когда он сейчас был бы так нужен?.. Буквально… уйти Волков мог только через дверь, в которую сейчас зашла Рита, но… может, он специально? Ведь очевидно, что разлад, произошедший между ними, это полностью вина Сережи. Это его вина, что Рита говорит так холодно, что сейчас хочет уйти… Олег всегда говорил, что Сережа должен научиться бороться сам. И Рита его в этом поддерживала. И может… пора было?.. И сейчас он, подходя ближе, еле слышно, не поднимая глаз, признается: — Я знаю, это глупо, наверное, но я просто… Я просто очень сильно по тебе скучал. И когда между ними остается всего несколько шагов, Сережа резко падает перед ней на колени. Потому что… должен был. Ведь это его вина, это полностью его вина… — Рит, прости меня, пожалуйста, я не должен был тогда, я… Я очень перед тобой виноват, но я, правда, я так по тебе скучал… Прости, пожалуйста, только не уходи, прости… — Сереж… — неловко бормочет Вишневская, вылупившись на него, замерев и даже задержав дыхание. — Ты чего?.. Она не делает ни шагу. Ни вперед, ни назад. Лишь растерянно оглядывается по сторонам — Волков же где-то здесь, да?.. А у самой взгляд цепляется за дизайн помещения, отвлекая от совсем уж патовой ситуации. Репродукция Венеры. Надо же. В конце концов, Рита выдыхает и присаживается на корточки, командуя почти что строго: — Вставай давай. Испачкаешься. У Волкова так отдавать приказы и научилась. Ей вдруг даже как-то совсем стыдно за себя стало. Он же тогда просто в институт поступил, а она, будучи подростком, обиделась, что ей внимания меньше стало. Рита давно уже не злится, выросла. По крайней мере, не на это. Больше на то, что Сережа не нашел в себе сил вернуть ее тогда, когда она капризно его послала. Решила, что не так уж и нужна. Но сейчас… Он, черт возьми, реально перед ней на колени встал? И себя винит? Это… немного оглушает. — В чем ты виноват? — она пожимает плечами, вновь поднимаясь на ноги. — Ты просто учиться пошел. И хоть Рита совершенно отвыкла от какой-либо тактильности, да и в юные годы ею не отличалась, она все равно протягивает Сереже руку. Действительно, хватит ему такими замечательными брюками, подчеркивающими его изящную талию, полы протирать. А Сережа несколько секунд глупо смотрит на ее ладонь. Изящные тонкие пальцы с ярким маникюром. А раньше — с постоянными ссадинами и мелкими синячками. Но он первый старательно начал нахваливать, когда Рита еще в их детстве накрасила ногти быстро облупившимся блестящим лаком, который Сережа и Олег выменяли у старших ребят. А теперь вот… все так изменилось. А ему еще так глупо хочется, чтобы все было, как раньше. Когда все было… проще. Легче. Когда его не сжирало чувство вины. Но Сережа все-таки поднимается, цепляется за ее руку, как за спасательный круг. И теперь наконец смотрит Рите в глаза. Она такая… спокойная. А его развезло совсем. — Я не должен был оставлять тебя, — упрямо повторяет Сережа, потому что отказывается верить в то, что он не виноват. — У меня же… никого, ближе тебя и Олега, нет. А я просто, как дурак… Я не должен был, Рит… По факту-то, он ее предал, да? Просто… увлекся своей учебой. До последнего не верил, что у него, ребенка из детдома, получится поступить. Мечтал, не спал ночами, готовился, с ума сходил, нервничал постоянно. А в итоге… голову потерял. — А когда мы тогда поговорили, я просто… Я подумал, что правильнее будет… уйти. Раз ты не хочешь меня видеть. — А в итоге даже произносить это все больно. — Но я все равно так скучал… Но теперь у него есть надежда, да? Если она сама пришла. Подумала о нем. Он может… надеяться? — Ты хочешь чего-нибудь? — наобум почти предлагает Сережа, махнув в сторону автоматов. Просто всеми способами пытается, чтобы она осталась. — Или… может быть… А сам не знает, что сказать. — Ого, — выдыхает Рита, глядя на обилие газировки и снеков. И так на них и пялится, переваривая всю ту тираду, что он на нее вывалил. Скучал. Она неловко высвобождает свои пальцы из его хватки, осознавая слишком поздно, что он все еще держит их. И у нее… действительно, что-то, возможно, даже екнуло внутри, но… Она изменилась. Выросла. У нее даже весьма успешная жизнь. Даже снимает нормальную студию на Петроградке, сдавая квартиру в Мурино, выданную после детдома. Рита так старательно лепила новую себя, открещиваясь от старой, что сейчас стоять рядом с Разумовским было… странно. Потому что он внезапно ощущался все тем же Сережей. Возмужал, да, но… Внутри прям все тот же. Видно же. По итогу Вишневская даже не может выдавить из себя банальное: «я тоже скучала». До сих пор, даже стоя здесь, отрицает. Но уйти все равно почему-то не может. Вместо этого проходит вглубь офиса, к дивану. Садится, проводя ладонями по обивке. И вновь осматривается. Картина, скульптуры… Много пространства и света. Но домашнего тепла не хватает. Хотя ведь они его никогда и не знали. — У тебя тут прям музей, — заключает Рита и тут же вспоминает, усмехаясь: — А помнишь, как нас в Кунсткамеру таскали? Несколько раз даже. Я все залы до сих пор помню, наверное. Хотя, на ее вкус, ничего особенного там и не было. Этим местом больше зря пугали. Они с Олегом смачно посмеялись, подавляя разочарование, а Сережа даже плакал, смотря на некогда живые экспонаты. — Двухголового ворона помнишь? — продолжает Вишневская. — Хотя бы он вайбовый был. — Это было ужасно! — немедленно выпаливает Сережа, покачав головой. Сшитые головы животных привели его в искренний ужас и долго снились в кошмарах. Просто… это было ужасно, да. А он до сих пор остался слишком сердобольным и впечатлительным. Но двухголовый ворон… это не было прямо мерзко. Обычная птица, только с мутацией. Но смотришь на него, и как-то даже взгляд отвести хочется. А Сережа пялился, как дурак, пока его не увел Олег, потому что воспитательница грозилась, что иначе они уедут без него. А потом в его тетрадках снова появилось много черного. Карандаши именно этого цвета постоянно заканчивались, но… Что он рисовал? Почему сейчас не мог вспомнить? — Я так и не набрался смелости опять сходить, — неловко улыбается Сережа, садясь на тот же злополучный пуфик, об который запнулся до этого. — А… ты была… в «Радуге»? Не то что бы он хотел этим похвастаться. Но… Сережа правда очень старался сделать так, чтобы у новых воспитанников их детского дома был шанс на лучшую жизнь. На ту, которой не было у них. И… что она об этом думает? Ему правда интересно… Только Сережа все равно невольно оглядывается, как будто все еще надеясь, что это шутка, и сейчас Олег, который не умел шутить, откуда-нибудь выскочит. Было бы… проще. Ему ведь все еще… неловко как-то. — Нет, — отзывается Рита. — Я не ездила туда. И сама же как-то судорожно вздыхает. Перед ней же Сережа. Все тот же ее Сережа. И все-таки так трудно снять с себя маску снежной королевы, к которой приросла за последние годы. Ей и в детдоме говорили, что у нее скверный характер, но тогда, когда ей стали доступны все жизненные блага, ситуация значительно ухудшилась. Так может ли она сказать, что не ездила туда совсем не из-за плохих воспоминаний, а боясь боли из-за хороших? Но в итоге Вишневская так ничего и не говорит. Поджимает губы и переводит тему на, с одной стороны, более нейтральную, а с другой — на куда более мрачную. — Гречкин, — вновь цедит девушка. — Как же меня бесит то, что ему все сошло с рук. Я надеялась, что мажора ждет, как минимум, жизнь у параши, а как максимум… — трусливая и жестокая смерть. — Но что мы имеем теперь? Привилегированный класс опять побеждает. Никому нет дела до таких, как ты, я и Олег. По-прежнему. Ничего не меняется. Система, как и все общество… Знаешь, я ведь социолог теперь. И сколько школ, теорий я ни изучала, все равно прихожу к выводу, что Маркс со своими революционными идеями был прав. И даже сама не замечает, как впивается длинными алыми ногтями в свои же ладони до синеватых полумесяцев. Зато замечает Сережа. И даже сглатывает нервно, понимая, что что-то должен сделать. Только… понять не может. Раньше он бы, не задумавшись ни на секунду, ее обнял — ведь Рита всегда была той самой особенной девочкой, которую хотелось защищать. Даже ему, который сам в защите нуждался больше. А сейчас, несмотря на то, что они сидели рядом, создавалось ощущение, что разговаривали они через толстую стеклянную стену. Как в допросных. Словно они парочка партнеров по преступлению. И… Откуда у него это сравнение в голове? Сережа же в жизни не был в допросных — наверное, к счастью. И тем более не хотел бы там оказаться с Ритой. И сейчас он жмурится, как дурак, на мгновение прячет лицо в ладонях, а потом, шумно выдыхая, подбирается ближе к Рите. Сережа просто разжимает ее крепко сжатые ладони. Получается не без труда, потому что он слишком мягкий, зато настойчивый. На нежной коже остаются следы, и он совершенно бездумно начинает их гладить. Скоро исчезнут сами, но… Сереже они не нравятся. Вот так вот. Искренне. Рита же такая… идеальная. Всегда была идеальная, но сейчас вот… Наверное, потому что стала недоступной для него? Как звезда. Красивая, но холодная звезда, до которой он не дотянется. И Сережа точно идиот, наверное, раз в такой момент думает не о Гречкине, не о том, что их город умирает, а о ней. Идиот, идиот, проклятый нытик, успокойся… А он не может. Так сильно по ней скучал. И ее слова кажутся полными инфернальной жути, как будто это и не Рита говорит вовсе — не та Рита, которую он помнил. Только… оно откликается. Странно откликается. Сережа мотает головой, отгоняя странные мысли, а в итоге признается: — Олег сказал, что этот кошмар больше не повторится. Он… пообещал. Вишневская же тупо пялится на его пальцы, оглаживающие ее ладони. Это настолько приятно, что даже снова становится неловко. Она не привыкла чувствовать себя уязвимой. Рита — это про контроль. Тотальный контроль во всем. Поэтому сейчас, ощутив в районе спины необъяснимые мурашки, она, смутившись собственной реакции, мягко высвобождает свои руки. Складывает их на груди. Закрытая поза. Но закрытость — это тоже про Риту. — Хочу увидеть его, — признается она, так и уставившись в огромный темный экран перед собой. — Олега. Ты же сказал, что он где-то тут? Она даже поймала себя на мысли, что Волкова могла бы спокойно обнять. А Сережу не может. Вызывает в ней слишком много чувств, которые обычно Вишневская привыкла избегать. Сережа тоже замирает, смотря на свои руки. Он еще чувствовал фантомное ощущение мягкой кожи Риты, и… сердце сжимается, когда он признает для самого себя — она для него сейчас фантом и есть. Недоступная. Недосягаемая. Рита говорит, что он ни в чем не виноват, но… Почему она такая далекая? Сережа теряется окончательно. Вздрагивает и даже отодвигается в сторону, подумав, что для Риты его близость теперь некомфортна. И сам пустым взглядом смотрит в экран. Градус неловкости достигает своего апогея. Единственное, что связывает их теперь — Олег?.. — Марго, — а у самого и правда в груди ноет, — где Олег? Он ведь и правда как сквозь землю провалился. И отреагировал так странно на приход Риты. — Сергей, уточните ваш запрос, пожалуйста, — сверкает улыбкой голосовой помощник. И Сережа хмурится невольно. Обычно Марго понимала его с полуслова. Иногда даже опережала его просьбы, предлагая сделать что-то до того, как Сережа это озвучит. А тут вдруг — забыла об Олеге? — Глючит, наверное… — протягивает Сережа неловко. — Надо бы код переписать… А у самого внутри все раздирает от боли. А Рита наконец переводит на него взгляд, заставляя себя оторваться от черноты экрана, что рассекалась мельтешением белой головы. Марго. И Вишневская не может не отметить, насколько все-таки Сережа хорошо выглядит. Он всегда был худощавым, но в этой безразмерной рубашке казался прям… изящным. Взгляд проходится по его отчего-то подрагивающим рукам, венам на тыльной стороне ладоней, тонким запястьям. Рита аж сглатывает невольно, прилагая титанические усилия для того, чтобы продолжать выглядеть серьезной и холодной. Она рассматривает его острый профиль, впалые скулы. Вздыхает. Ладно, скучала. Только сейчас понимает, насколько. В голове всплывают вопросы, что она так часто слышала, если кто-то узнавал, что она росла в «Радуге». «А ты была знакома с Разумовским?». Вот именно, что была. Но вот сейчас она сидит в его светлом офисе, смотрит на него, настоящего, и уходить совсем не хочется. — Ну… Ты передай клыкастому, что я не против как-нибудь повидаться всем вместе. А смущение Сережи буквально кожей чувствуется. Оно будто повисло в воздухе, атмосфера прям раскалена до предела. И что Рита должна сделать? Социолог с минимальными социальными навыками. Только выебываться на публику умеет, а как доходит до простых межличностных контактов… А признаться в этом — значит стать слабой. — Мне нравится, — внезапно выдыхает Рита, немного меняя положение, садясь на диване чуть расслабленнее, чтобы корпус был развернут к Разумовскому. — Ну, Марго. Это обескураживает, но это приятно. Ей же можно немного оттаять? Это же… Сережа. Хотя в то, что миллиардера не окружают всякие любовницы, она все равно не верила. Пусть и считала себя королевой красоты. — Для меня такого никто не делал. И он опять просиял. Крупица внимания, горсть одобрения — и вот Сережа уже тает. Особенно… от нее. Признаться, где-то в глубине души он был мазохистически рад даже тому, когда она его послала тогда. Просто… рад был слышать ее голос. С ума сходил от осознания, что Рита разговаривает с ним. Сережа точно сумасшедший. Или же просто абсолютный идиот. Или… он всего лишь немного помешался. Или много? Ворот рубашки вдруг начинает его почти душить, и Сережа непослушными пальцами расстегивает пару пуговиц. Закатывает рукава. Становится немного полегче. Настолько, что Сережа даже улыбается. — Я для тебя что угодно сделаю, — порывисто признается он. Почти сразу смущается, даже в жар еще сильнее бросает… Но Сережа все равно упрямствует, повторяя. — Честно. Все, что попросишь. Или даже не попросишь. Я… И вовремя прикусывает язык, понимая, что Рите совершенно не следует знать, что все это время он следил за ней. В рамках разумного, конечно. Но Сережа действительно знал о ней многое. Почти все? Любимые бары, любимые цветы, даже до того, как увидел ее ладони, знал, что у нее сейчас ярко-алый маникюр… И про то, что у нее сейчас нет парня. Сережа же… может иррационально этому порадоваться? — Рит… — А он опять почему-то срывается на мольбу. — Не уходи больше. Пожалуйста. Я… все сделаю. И она дара речи лишается. Вновь смотрит на вены на его руках, на до безумия красивую шею, словно высеченную как у греческой скульптуры, на выпирающие из-за воротника теперь слегка расстегнутой рубашки ключицы… Он это специально? Ей даже проморгаться приходится. — Что?.. — глупо переспрашивает Рита. Она ведь даже не слушала почти, так вожделенно залипнув на его тело. И только потом запоздало вдумывается. — Мне ничего не надо, Сереж, — и даже губы еле размыкает. — В смысле, делать для меня ничего не надо. Я же вроде как… И так сама приехала? И даже звучит вдруг неуверенно. До сих пор поверить не может и даже не понимает, зачем нужна Разумовскому. С его финансами и известностью он может получить любую. Нет, ей, конечно, льстит, но… Может, все дело в привязанности детства? Конечно, точно. Вряд ли он смотрит на нее, как на девушку. Тогда же не смотрел. С чего вдруг сейчас? Даже если Рита расцвела, он-то помнил ее совсем не такой. И, подумав об этом, Вишневская даже чувствует себя немного уязвленной. Она больше не гадкий утенок, нет. И нужно это показать. Так, как она умеет. И Рита привычно перекидывает длинные локоны с одного плеча на другое, элегантно закидывает ногу на ногу. Опирается на диван совсем уж расслабленно, подперев голову рукой. Смотрит из-под полуопущенных ресниц, изрекая: — Ну, раз я остаюсь, надеюсь, у тебя есть что-то, кроме чипсов. Я после бара, так что… Нелепый намек на совместный ужин. А Сережа в мгновение ока подскакивает, отшатываясь от нее, как от огня, которым Рита, несомненно, являлась. И не потому, что не нравится — слишком нравится увиденное, но… Он же не может на нее так смотреть! Не на нее. Не на Риту. Она же… особенная… Но когда взгляд цепляется за ее лебединую шею, он краснеет. Пытается переключиться — невольно засматривается на ее глубокое декольте. Красиво. Слишком красиво. От груди — к тонкой талии, длинным ногам, и… И тогда Сережа буквально сбегает к автоматам. Прячет покрасневшее лицо, тыча по экрану, чтобы получить первую попавшуюся газировку. Автомат виснет — Сережа забывает о своем правиле перезагрузки и нервно бьет по доске с цифрами. Газировка падает. Он едва не рычит: — Марго! — Одну минуту, Сергей, — воркует его верная помощница. — Мне следует поискать что-то для влюбленных пар? А Сережа чуть от неожиданности не вписался головой в стекло автомата. Резко поворачивается и повторяет — но уже с мольбой: — Марго!.. — Прошу прощения, Сергей. — А она все продолжает улыбаться. Сережа вложил в нее слишком много. Но упустил главное — эмоциональный интеллект. Глупо, конечно, ждать этого от робота, но… — Я лишь проанализировала исходные данные. — Марго!.. — Ведь я была создана по образу и подобию Маргариты Вишневской. И она — первая девушка здесь. Полагаю, что вы достаточно близки? — Марго! — все бессильно повторяет Сережа, понимая, что и так уже закопал себя ужасно. А голосовая помощница не унимается, продолжая: — Я ошиблась в расчетах, Сергей? — Я тебя удалю! — срывается Сережа. И опять руки трясутся. Паника. Паника, паника, паника… Это неловко. Это слишком неловко. — Выключись! Марго наконец пропадает с экрана. А покрасневшему до кончиков ушей Сереже искренне страшно поворачиваться к Рите. Он дурак, да? Точно. Он дурак. Вишневская на диване аж притихла. До этой сцены она игриво наматывала рыжий локон на палец, а теперь замерла каменным изваянием, боясь даже дышать. Первая девушка? Ну, очевидно, убийственно горячий миллиардер просто предпочитает встречаться на нейтральной территории, в отелях там… Или дома. Что девушкам делать в офисе, верно? Если не… — Погоди, — невпопад хлопает ресницами Рита. — А ты прям тут живешь что ли? И вновь оглядывает офис, убеждаясь в том, что это — не самое уютное место. Даже комнаты в «Радуге» отличались более теплой обстановкой. Олег с Сережей жили вдвоем, пока Рите приходилось делить пространство с истеричной девчонкой Светой, влюблённой в Волкова и вечно приседающей этим ей на на уши. И пока Сережа едва дышит у автоматов, Рита поднимается на ноги и цокает каблуками в его сторону. Кладет руку ему на плечо, надеясь привлечь к себе внимание, но отчего-то тут же одергивает, как от огня. — Можно мне вишневую колу? — и даже улыбается. Ломко и неуверенно, не как привыкла, но да. — Да-да, конечно… — лепечет Сережа в ответ чертовски неловко. И в итоге нужный номер набирает только раза с третьего, постоянно нажимая вместо нужной шестерки на девятку, хотя до этого никаких проблем с цифрами не имел. Банка вишневой колы с шумом выкатывается из автомата, и он протягивает ее Рите, как-то невольно вздрагивая, когда их пальцы соприкасаются. Почему он так волнуется с ней? Раньше же такого не было. Потому что теперь они не так близки, как до этого? Вряд ли. Кажется, Рита оттаивает. А у Сережи сердце заходится в приступе тахикардии, ладони потеют и глаза бегают — не паническая атака, просто тревожность вдруг взлетает до небес. Вроде Рита его и раньше… волновала, что ужасно веселило Олега. Но так сильно — еще ни разу. Нужно быть увереннее, нужно быть увереннее, нужно… — Да, я тут… живу, — невпопад признается Сережа, запоздало вспоминая о первом заданном вопросе. — Стараюсь максимально не тратить время зря. А тут сразу до работы близко. — И сам неловко смеется над дурацкой шуткой. Он не может успокоиться. — И тут… тут правда никого не было! — еще более неловко выпаливает Сережа. И вдумается в то, что говорит, уже в моменте, когда фразу произносит, почти оправдываясь: — И вообще, у меня никого нет! — Эм… Хорошо. Вот теперь у нее даже плечи расслабляются. Рита невозмутимо щелкает крышечкой банки, открывая ее, и отпивает немного вишневой газировки. Молчит специально. Потому что теперь в ней включился азарт. Очень забавно наблюдать за таким милым Сережей, который аж робеет весь. Вот и вернулась ее лисья натура. Выходит, он что ли что-то чувствует к ней? Очаровала своим новым обликом? — У меня тоже, — в итоге вкрадчиво признается Вишневская, лукаво улыбаясь. — Я знаю. И Сережа опять выдает это, задумавшись о том, что сейчас скажет, только в непосредственный момент произнесения фразы. И казалось бы, ситуация не могла стать еще более неловкой, но он только что с этим блестяще справился. Это катастрофа — То есть, я видел у тебя на странице, — поспешно добавляет Сережа, еще пытаясь хоть как-то спасти ситуацию. — Ты же сегодня… Я чуть всю свою речь не забыл, когда твою заявку в друзья увидел. И вот это вот — чистая правда. Даже Олега заставил хохотнуть. А еще все тот же Волков любил говорить, что у него буквально «лицо с субтитрами» — очень плохо умеет скрывать то, что на душе. Но Сережа все равно лелеял надежду, что по его случайной реплике Рита не догадается, что он, вообще-то… следил за ней. Но Вишневская не была бы собой, если бы весьма прохладно не пояснила: — Это сделала моя подруга. Откровенно дразнится, на самом-то деле. Просто хочет… ещё разглядеть, права ли насчет своей догадки о чувствах. Выходит, что права — у Сережи аж уголки губ опустились. Поэтому Рита смягчается и, отойдя к его рабочему столу, ставит на него банку, а потом и сама усаживается на поверхность, закинув ногу на ногу. — Но очевидно, зачем она это сделала, — продолжает девушка, цепко наблюдая за любыми эмоциями, мелькающими на лице Разумовского. — Мы о тебе говорили. И я сказала, что у человека твоего уровня вряд ли есть время на преподшу. И улыбается чуть язвительно, потому что по-другому умеет плохо, растягивает алые губы, пожимая плечами. — Но ты меня приятно удивил. Приятно удивил. А Сережа только и рад ее радовать. И его взгляд опять невольно скользит по ее длинным ногам. Разумовский шумно выдыхает, чуть нервным движением заправляет волосы за уши и спрашивает: — Какого моего уровня? Он никогда не считал себя каким-то возвысившимся. Да, теперь у него появились деньги, много денег, и многие богачи приглашали его на свои встречи, хотели познакомиться, наладить общение. Но Сережа даже общаться с ними не мог. Рассуждать о новых машинах, заграничном отдыхе или какой-нибудь новой экзотической зверушке, которая была куплена, потому что некуда деть деньги, казалось абсурдным, когда ты знаешь другую сторону жизни. Когда ты еще радуешься мелочам вроде банки с вкусной газировкой. Иногда ему приходилось посещать светские мероприятия после долгих прошений от PR-отдела, но… Сережа там находиться не мог. Дышать не мог. Если даже напиться — хватало на пару часов максимум, после которых он просто сбегал. Он ненавидел так называемую верхушку города. Весь тот слой населения, из которого вышел Гречкин. Они были такими… мерзкими. Нелепыми. И они — тоже люди. Так странно. — У меня всегда есть на тебя время, — продолжает Сережа совершенно очевидным фактом. — Вообще все время. Все время мира. Правда. — Хорошо, — а Рита едва не воркует теперь. Вот такие перепады настроения у истероидной натуры, получившей свое долгожданное внимание. — Тогда мое предложение насчет чего-то получше чипсов в силе. И восседать на его столе ей нравится. Одна нога так и закинута на другую, и Вишневская игриво подергивает ступней так, что с нее едва не падает туфля. — Попроси… Марго заказать ужин? — предлагает она, попивая свою колу. — Какую-нибудь пасту, может? На твой выбор. Потому что я… останусь. Сам же сказал про все время мира. Такие, как Рита, подобные фразы не забывают. — Останешься? Правда? — глупо переспрашивает Сережа, оказываясь не в силах скрыть свой почти щенячий восторг. Он неловко откашливается, поправляет волосы — а сияющую улыбку все спрятать не получается. — Тогда я сейчас! Марго, давай… И вдруг резко замолкает. Хотел бы говорить, но. не может. Сережа бестолково разлепляет губы, но изо рта не выходит ни звука — как будто его резко поставили на беззвучный режим. И, вероятно, его главной ошибкой сейчас было отвернуться от Риты, чтобы она не видела его перекошенного от ужаса лица. «Еще не время-я-я-я. Первым делом самолеты, помнишь? А девушки потом». Ему в детстве нравилась эта песня. Кажется, что голос звучит внутри его черепной коробки. Сережин взгляд беспокойно блуждал по углам комнаты, а голос все не умолкал, нашептывая ему о том, что им нужно уходить. Куда? От нее? Прямо сейчас? Это же будет… это же будет… «Ты ее уже бросал. Почему бы и не повторить?». Не бросал! Нет, не бросал, он просто… Рита же ведь и сама его простила… Решила остаться… и он не может уйти сейчас! «Можешь». И его ноги действительно идут. Сережа почти кричит, рвется на свободу, но собственное же тело действует против его воли. Он просто идет к выходу. И только у двери оборачивается, воркуя совершенно не своим голосом и неестественно-уверенной интонацией: — Простите, моя королева, образовались срочные дела. В следующий раз. Марго вызовет тебе такси. «Это не я! — рвется Сережа, оказавшийся узником собственного тела, — Это не я, Рит!». И он пытается, честно пытается — до момента, пока его просто не выключают. Как по щелчку. В этот момент глаза Разумовского всего на долю секунды вспыхивают желтым, а затем он покидает помещение. А Вишневская, до этого все еще сидящая на столе, медленно и крайне ошеломленно с него сползает. Уголки губ тоже моментально опускаются. Это… что сейчас было?.. Он просто… выпроводил ее? Только что на коленях перед ней стоял, обещал, что никогда не бросит ее снова, извинялся, умолял остаться… И стоило ей оттаять — он передумал? Это что за игры такие? Надо признать, настолько униженной Рита себя ещё не чувствовала. Она рассерженно поджимает губы и вновь впивается ногтями в ладони — и в этот раз точно останутся мелкие синички. Настолько сильно давит. А сердце стучит лихорадочно, буквально истекая и омываясь кровью, тонет в ней. Она оглядывается по сторонам в поисках… чего угодно. Кружки какой-нибудь, например, реально намереваясь разбить о стену. Но, так ничего и не обнаружив, она просто резко вскидывается: — Марго! — Да, Маргарита? — Ты умеешь передавать голосовые сообщения? — Конечно. — Тогда включай запись, — Вишневская дожидается характерного звука и цедит: — Пошел ты нахер, Разумовский. Сказала-таки то, что собиралась ещё тогда. Но почему-то… Не полегчало совсем. У Риты почти дрожит нижняя губа, а это может означать только одно… Заплачет сейчас? Ну нет! Не хватало ещё, чтобы Сережа потом по камерам отследил, как она тут сопли жует. Поэтому девушка, горло вскинув подбородок, удаляется в сторону лифта, чтобы навсегда покинуть гребанную башню «Вместе». *** Оставшись в одиночестве в баре, Василиса просто… уходит в отрыв. В душе скребутся не то что кошки, а целые пантеры, в мясо раздирая ей грудную клетку, оставляя уродливым ошметком фарша валяться на полу. И так хочется от этого дурного чувства избавиться. Она, любимая родительская дочка, изнеженный поздний ребенок, слишком много думала — про учебу, гребанного Гречкина, сбежавшую к Разумовскому подругу. Да и вообще, Ваську как-то всегда все любили… Кроме одного проклятого майора. И после разговора с Ритой эта пропасть начала ощущаться особенно остро. После ухода Вишневской Прокопенко ведь попыталась снова, но как бы она не изгибалась перед барменом, теперь он всецело был занят своей работой. Только разок улыбнулся. Из жалости, может. От предательской тоски она даже пролайкала все фотографии дурацкого Леши. Тот как будто только этого и ждал — опять взялся написывать, заливая ей про то, что она Афродита, вышедшая к нему из пены морской. Васька в итоге даже разозлилась и так же стихийно послала его нахер. Зачем ей все эти слова? Приятно, но не более. А хотелось ей действий. Ладно, что уж там… чтобы один конкретный человек хотя бы просто на нее посмотрел. Хоть тень заинтересованности, хоть что-нибудь… Одним словом, домой она вернулась поздно, пьяная и расстроенная. Пантеры с грудной клетки поднялись выше, впиваясь в горло, лишая Ваську возможности дышать, когда в коридоре она увидела знакомую куртку и дурацкую кепку. Едва не рыкнула от досады — бесит. Бесит, бесит, бесит, как же сильно бесит… Вот сейчас она ему обязательно все выскажет, вот сейчас… И сама же в итоге все слова забыла, когда на кухню скользнула. Сидят, блин. Пельмени лепят. А у нее аж губы задрожали, когда Васька просто зависла, тупо пялясь в широкую спину Грома. Но тут был еще и папа, и потому Василиса расплылась в натянутой улыбке, громко объявляя: — Я до-о-ома! Пап, мам, привет. Отца в щеку чмокнула. А потом, сильно смелая после бара, даже приобняла со спины Игоря. И руки задержала дольше, чем положено. — Как дела? — интересуется Васька у Игоря, так старательно делая вид, что ей плевать, что было очевидно — совсем нет. — Та-а-а-к, — Федор Иванович смешливо щурится и деланно принюхивается, хотя в этом нет необходимости — алкогольный шлейф так и следует за дочерью. — А ты, дорогая, чего веселая такая? — Пьяная что ли? — как и всегда, Гром прямолинеен со своим хрипловатым низким голосом и взглядом исподлобья. — Игорек, Василиса Федоровна сегодня последний экзамен сдавала, — гордо делится генерал. — И я надеюсь, что, судя по аромату, все прошло успешно. Даже строгость разыгрывать не буду. Все так, бусинка? Игорь же, кажется, был иного мнения. Вздохнул, откидываясь на спинку стула, и принялся мять в руках многострадальную кепку, пачкая ткань в муке. Паршиво ему сегодня. Гречкин этот… Они с Прокопенко как раз обсуждали все минусы прогнившей системы, когда его дочурка влетела домой, источая алкогольные пары. Тепло ее рук до сих ощущалось на плечах, и Гром поднял на Ваську грозный взгляд: — Где так ужралась-то, мелочь? — А тебе адресок что ли дать? — интересуется Васька в ответ едва ли не с вызовом. — Так тебе не понравится, там только коктейли вкусные… — А при условии, как они с папой обычно кутить уходят, коктейльчиками его точно не проберешь. Вот Ваську саму — вполне. Только она сейчас от досады даже протрезвела немного, кажется. Кто бы сомневался. Мелочь. Это все, это потолок. Можно даже не пытаться проверять все те советы, которые ей Рита давала — непробиваемый. Понятно, что сраный Гречкин, но не вертится же весь мир вокруг одного богатого ублюдка! Оставалось только надеяться, что хотя бы Рита нормально сгоняла к Разумовскому. Иначе сегодняшний день будет объявлен полной катастрофой. — Сдала-а-а, — обманчиво невозмутимо воркует Василиса, еще раз отца обнимая. — Ну, не «отлично», конечно… Но сдала же! Теперь свобода. И у Ритки тоже. И даже не ворчит совсем. У нее самый крутой папа. И все-таки, Прокопенко она или кто? Нет. Несмотря на то, что у нее уже начинается запредельное отчаяние, щедро приправленное алкоголем, она предпримет хотя бы еще одну попытку. И если Игорь и после такого будет сидеть вот так вот, как будто она не просто напилась после закрытой сессии, а Гречкина лично на свободу выпустила, то все. Она пойдет в отрыв. — А еще меня на свидание позвали, — самым счастливым тоном, который только могла бы сыграть, продолжает Василиса. — Лешка давно звал, и я подумала, почему нет. Так что завтра не теряйте. То-то воздыхатель охренеет, когда Васька его сама на свидание позовет. Честное слово, Рита была совершенно права, когда сказала, что переспать с придурком — плохая идея. Но… если Игорь и дальше продолжит играть в тупого, коим не является, Васька же придурку даст. Ей уже терять нечего. Может, конечно, алкоголь в голове говорит вперед здравого смысла, но… Невозможно же вообще ничего не замечать, да? Уже отшил бы прямым текстом… Тут-то Игорь зубами и скрежетнул. Челюсти сжал, аж желваки под скулами заиграли, но… Вслух ничего не сказал, кроме слишком по-братски звучащего: — Это тот хмырь богатенький что ли? Ему доверять-то хоть можно? — Если Васька доверяет, значит, можно, — по-доброму хохотнул Федор Иванович. — Она у нас девочка умная. Олуха какого не выберет. Да, бусинка? — и добавляет уже громче, чтобы жена на кухне точно услышала: — Слышишь, Ленка, Васька нам скоро жениха приведет! Вдруг послышался тихий, но неприятный чавкающий звук — Гром сжал в кулаке недолепленный пельмень, убийственно глядя куда-то в окно. Если бы он обладал даром к телекинезу, стекло бы уже треснуло. — Наконец-то дочка будет в хороших руках, — как ни в чем ни бывало, продолжает генерал, бросая озорной взгляд на своего подчиненного. — Игорек, ты бы тоже призадумался. У тебя девушка есть? Друзья? А то все работа, работа, работа… — Да не нужен мне никто, — отмахивается Гром. — Мне и одному хорошо. — Э-э-эх, не понимаешь ты пока ничего, Игореш, — вкрадчиво продолжает Прокопенко-старший. — Я таким же был, как ты. Думал, что все сам, все сам. А потом батю твоего встретил. И Ленку. И поверь, когда за спиной такую поддержку чувствуешь, силы столько появляется! — Да я ж говорю, не надо мне ничего, — едва не огрызается Игорь, однако, смотрит почему-то на Василису, а не на ее отца. И как раз в этот момент у него звонит допотопный кнопочной телефон. — Извините. Это по работе. Федор Иванович едва не сплевывает прямо на пол от досады, продолжая ворчать: «по работе», пока Гром скрывается в коридоре. А Васька так впивается ногтями в ладонь, что больно становится. Проткнуть бы себе руку до крови, а желательно — сразу грудную клетку, чтобы вырвать себе сердце и больше ничего не чувствовать. Она бы даже пафосно швырнула его под ноги гребанному майору-супергерою, и это точно был бы не жизнеспособный орган, а ссохшийся мертвый уродец, потому что… Сказал же, все вполне ясно и понятно. Не прямым текстом, но обозначил, что Васька ему со своей любовью нахрен не сдалась. Сильный и независимый, блять. Никто не нужен. И одному хорошо. Окей. Она поняла. Папа правильно сказал, что Васька вообще-то девочка умная. Грубо, но… окей. В манере Игоря. Васька поняла. И поэтому, пока в ней не взыграло чувство вины, хотя она и не виноватая, и желание Игоря оправдать и дать ему шанс, Василиса достает телефон и заходит во «Вместе». Даже быстро находит аккаунт Лешки, без лишних прелюдий напечатав ему в личке, что завтра они идут на свидание в четыре. Место и все остальное — с него, а Васька просто придет красивая. — Пап, я лягу. Я устала, — чуть невпопад бросает Василиса, еще раз его обнимая. Вон, даже папа все понял. Попытался. Ради нее. Но все разбилось об стену Игоревского… да не похуизма даже. Просто… Придурок. В коридоре она на мгновение оглядывается на спину уже собирающегося Игоря. Круто было бы просто… выключить. Опять воспринимать его не более, чем несчастного сироту, сына папиного друга, которого он подобрал. А не получается ничего. Тупые чувства. Тупой мозг. Тупая Васька. Ничего она не умная. Блять. — Придурок, — еле слышно шипит Прокопенко Грому вслед и бросается к себе в комнату быстрее, чем он успевает сказанное даже осознать. Громко хлопает дверью, сползает по ней на пол, чтобы снова достать телефон и написать Ритке короткое: «День-пиздень». По факту же. И кто же знал, что какой-то пиздец случился не только у нее.