1. Проклятие за талант

      Боишься ли ты отца, Лидия?       Стоит ей утром распахнуть глаза, самой первой в голове появляется именно эта мысль.       Нет, — разглядывая узоры на высоком потолке собственной спальни, упорно отвечала она.       Ей точно бояться нечего.       Отец к ней снисходителен. Девушка ведь. А значит тупее и слабее любого мужчины, о чем ей учтиво напоминали почти ежедневно. Обидно ли это? Возможно. Выгодно ли это? О, безусловно.       Уметь находить выгоду во всем — это то, что в семье Швагенвагенс носит наследственный характер. Это стало лучшим из ее козырей. Быть глупой и тихой, не лезть на рожон, послушно учиться, приходить вовремя и тратить остальное время до ужина и сна на занятия. Так ведь проще. Быть умничкой и папиной дочкой. Которой она была лишь в редких похвалах, но никогда не являлась ею на самом деле. Особенно, особенно после рождения Себастьяна. Вот, кто по-настоящему папин. Наследник. Будущее рода Швагенвагенс. Мальчик, взявший смычок в три и застучавший по клавишам фортепиано короткими пальчиками в четыре.       Не умел толком мысли излагать, а уже играл. Играл на потеху родительским гостям на светских обедах, стоя на своем маленьком стульчике посреди их огромной залы. Выглядело весьма нелепо, по мнению Лидии. Как шут, которого сразу же закидают помидорами, если он окажется недостаточно смешным. — Безусловный талант, — щебетала тетушка Татьяна прямо на ухо довольно скалящемуся отцу на одном из таких обедов. — И как тебе только это удалось? Безупречная игра, великолепная осанка, ох, а как держит смычок! Даже Лидия в его возрасте так не играла! Талант! — тучная тетушка всплеском своих крупных рук чуть не смахнула со стола большое блюдо с салатом.       Это было весьма неприятно. Ударом под дых и уколом в сердце. Что значит, даже Лидия? Отец показал любимого сыночка публике только в четыре, когда она почти то же самое исполняла в три.       «Вот бы ты упал со своего стульчика и сломал свой маленький носик, Себастьян,» — злобно и почти бездумно выпалило оскорбленное сознание Лидии, испугав ее саму. Она тряхнула головой и запустила в рот креветку вилкой для морепродуктов. — Никакого таланта, только дисциплина и упорный труд, Татьяна, — важный тон отца почти заставил подавиться проглоченной креветкой. — Но к сожалению, старания оказались не слишком эффективными. То, как он сейчас играет — лишь жалкая попытка в музыку.       «Жалкая попытка в музыку? Да этот мелкий крысеныш играет блистательно!» — сдержать эти слова оказалось весьма тяжелой задачкой.       Но она в очередной раз справилась.       На всех вечерах и обедах, не исключая этого, ей положено было молчать и говорить только лишь в случае прямого обращения к ней. То же самое касалось и матери. Она обычно не имела права голоса и большую часть времени просто смотрела в никуда. Удивительная выдержка.        Они обе почти что безвольные куклы в этой семье. Красивый интерьер для роскошного особняка. Не более.       Лидию мало заботил этот факт. Такое положение дел было удобным. И выгодным. Ей почти не доставалось, в отличие от всеми любимого маленького Себастьяна.       У брата очевидный талант, это Лидия поняла довольно быстро. Всегда было тяжело это признавать, но и оспорить данный факт она никак не могла. Могла только не говорить вслух. Да и зачем? Все и так на поверхности. То, что разучивала и играла она, играл и брат. И Лидия не могла не отметить, насколько этот сопляк проворнее. Как четко и уверенно он определяет на слух аккорды. Как ловко и умело перебирает пальцами по струнам и клавишам. Ну золотой ребенок, ни дать ни взять. — Как называется до-минорное трезвучие с добавленной септимой? — в зале для занятия музыкой отличное эхо, а у Лидии — выгодное расположение спальни. Отсюда хорошо слышны резко оборвавшееся игра Себастьяна и опасный голос отца.       Боишься ли ты отца, Лидия? — Нет, — ответила она, не понимая, зачем делает это вслух, и резко поднялась с постели. Из-за этого в голове проснулся целый рой пчел.       От каждодневных утренних репетиций Себастьяна порядком болит голова, раскалывается как скорлупа грецкого ореха. Ну еще бы. Через два дня поступление в консерваторию, и отец почти никуда его не выпускает, заставляя заниматься бесконечные часы подряд.       О, еще, Лидия неожиданно для себя вспомнила. У Себастьяна и подъем в шесть утра, когда у нее в восемь.       И это продолжает быть прелестно-выгодным. — Минорный септаккорд, — в рожденном из секундной тишины голосе брата ни капли неуверенности. Неудивительно, ответ-то правильный. Отец неплохо надрессировал их обоих, и подобные вещи уже от зубов отскакивали.       Главное правило — не молчать больше двух секунд. Не сметь задумываться. — Что представляет из себя мажорный квартаккорд? — продолжал наседать Густав, и даже Лидии от его тона становилось как-то не по себе.       Хотя чего ей. Отец ни разу на нее руку не поднял. В подобном смысле. Ну, разве что до посинения тягал за уши лет до двенадцати, когда она делала что-то не так. А еще коротко стучал тростью по спине до шестнадцати — для выравнивания осанки.       Раз… Два…       Ровно две секунды молчания. Лидии показалось, что она услышала свист. Хлесткий удар по чему-то мягкому, от чего хорошо отскакивает что-то твердое. — Я не слышу ответа, Себастьян.       Именно в такие моменты зависть как рукой снимало, действовало подобно проглоченной таблетке от головы. Лидии все же удивительно повезло — пока ей многое сходило с рук, Себастьяна наказывали буквально за все. Густав взялся за его воспитание всерьез лет с шести и не сбавлял обороты все последующие одиннадцать. С каждым прожитым годом на руке Себастьяна становилось все меньше и меньше живого места. И все больше уродливых шрамов с ювелирно-ровными полосами.        Лидия помнила самые первые. Например, как когда еще восьмилетняя мелюзга в виде младшего брата прибежала к ней в слезах. По лицу размазаны сопли и слюни вперемешку с кровью. Вскочившая от его почти диких воплей Лидия сначала ничего не поняла, а затем ей в нос ударил тошнотворный запах ржавого железа и она в ужасе перевела взгляд на маленькое запястье. Кровь. По всему его небольшому периметру кровь, грозившая испачкать ее блистательно-белый ковер. — А я тебе говорила — заучивай, — шипела на него она уже в ванной, с удивительной для самой себе аккуратностью промывая запястье брата. Ух, до чего же все-таки малюсенькое, а столько крови. — Говорила? Говорила. А ты не слушаешь. Вечно не слушаешь, мелюзга, а потом получаешь. Кто, по-твоему, в этом виноват? М? Кто? Я? Может, мама?       А сама не могла не думать: это с каким остервенением нужно было бить, чтобы довести до… Такого? При этом слышать крики собственного сына и… Продолжать. Продолжать, пока не рассечешь. Все взмахивать, взмахивать и взмахивать удачно выбранной прочной линейкой, однажды случайно попавшейся ему на глаза. При этом ни разу не вздрагивать, хлестать и упиваться страданиям маленького мальчика, что визжит подобно поросенку на скотобойне. — Нет… Нет, Лидия, — ревело это недоразумение, совсем не замечавшее, как растрепались его светлые, до этого идеально-прилизанные, волосы. Если он сделается громче на один децибел, придется затыкать ему рот. Иначе запястьем сосунок не отделается. — Я виноват, я… Я заучивал… Честно, я заучивал… — повторял он заевшей пластинкой и уже начинал заикаться и икать от непрекращающихся рыданий. — Я… Я всего раз ошибся, а папа так взбесился… Хлестал и не останавливался, пока я не убежал. Это было очень бо-о-о-льно, — Сабастьян провыл последнее слишком громко, и Лидии все же пришлось силой зажать ему рот, прекращая промывать страшную гематому, в которую превратилась его рука.       Нужно было отдать должное, отец на славу постарался. Отыгрался. Начиная с утра Лидия заметила, насколько он не в духе после прихода недобро улыбающегося мистера Сулуцки, но разве ж маленький вундеркинд что-то понимает и видит? После занятий с дочерью Густав лишь снисходительно кивнул и велел ей идти в комнату заниматься уроками. А потом пришло время для ничего не подозревающего младшего братца. Золотого мальчика, которому Лидия, честно говоря, завидовала все меньше и меньше.       Если бы к ней были такие требования…       Лучше об этом вообще не думать. — Ты же знаешь железное правило отца, Себастьян: «В этом доме не плачет и не устраивает истерик ни один мужчина», помнишь же? — все еще крепко держа у рта Себастьяна ладонь, ставшую влажной из-за слез и соплей, Лидия проследила за тем, как тот энергично закивал, проглатывая рыдания. — Так вот, пойми уже наконец — любые правила, которые отец ввел в нашем доме — не пустые слова, а законы, — Лидия не заметила, как голос стал тише, зашипел так, как шипит змея, защищавшая свою нору. — Твое поведение только разозлит его еще больше. Услышит твои вопли, и тогда ты получишь линейкой не только по рукам, — зрачки в глазах Себастьяна сузились, а сами глазные яблоки чуть не вылезли из орбит от испуга. Что ж, хотя бы слушает, есть контакт. — Поэтому давай без нежностей. Заткнись и стой молча, пока я не закончу, усек?       Мелкий, слава всем почившим родственникам, не заметил ее собственного дрожащего голоса. А вот сказанные слова усвоил хорошо. В рекордные сроки утихомирился и лишь еле слышно всхлипывал, не произнося больше ни слова. Так-то лучше. Без истошных криков, отдающихся эхом в огромной гостевой ванной, заниматься промывкой и перевязкой оказалось во сто крат спокойнее и проще. Да и отец действительно мог нагрянуть, чего они оба желали в последнюю очередь. Хоть в чем-то их желания совпадали. — …До-мажорное трезвучие с добавленной квартой.       Голос Себастьяна вновь заставил Лидию вынырнуть из глубоких и невеселых раздумий, из-за которых она совсем позабыла, как двигаться, и замерла на кровати подобно сидящей статуе. Брат звучал по-прежнему уверенно, но Лидия чутко улавливала некоторые изменения в его голосе. Страх. Это ни с чем не спутать. Его слышат уши, его чует нос, его касание холодит кожу.       Почему она так хорошо распознает чужой страх, Лидия сама себе ответить не смогла. Но мысль «Я испытываю то же самое, даже если не бываю на твоем месте» никогда ее не покидала. Она была столь вечной, будто кто-то выгравировал ее на внутренней стенке черепа. Там, в той же области, где домашний адрес и номера телефонов родителей, вызубренные на всю жизнь. Эта мысль была вечной, почти преданной.       Но трусливой. Она отсиживалась на подкорке сознания, пряталась, но никак не решалась пробраться дальше. Сделать шаг туда, откуда на нее можно посмотреть с другой стороны, подумать о ней дольше и многограннее. Ну нет. Это уже не выгодно.       Если судить по новому хлесткому звуку, ответ сына отца чем-то не устроил. Болван этот Себастьян, что ни говори. Она еще в восемь объясняла этому дураку его безвыходное положение — на пальцах показывала, как нужно себя вести, как отвечать, как правильно смотреть в глаза, а он будто бы так ничего и не понял. А ведь далеко уже не мальчик-то. Юноша. Может все-таки дурак он, а не вундеркинд? — Что значит «до-мажорное трезвучие с добавленной квартой»? Полный ответ, Себастьян.       Ядовитый отцовский тон сразу дал Лидии понять — у отца нет настроения. Впрочем, хорошее отцовское настроение было редким гостем в их доме. Отец состоял из зависти, снобизма, эгоизма, маниакальной зависимости от чужого мнения, и в этом старике не было ни капли эмпатии. Ну, повезло, что хотя бы Лидию пугающие стороны этой личности почти не касались. Пусть лучше отец на одном из них отыгрывается, чем на обоих.       «Это проклятие за талант, Себастьян. Душу дьяволу за него не продал, так тебе ее самостоятельно вывернут,» — детство прошло, и больше Лидия себя в подобном не осекала. В чем она не права, собственно? Она бездарность — а бездарность хорошо знает, что такое снисхождение. Он — живое воплощение таланта, золотых рук, удивительного слуха и нескончаемых мучений. — Мажорный квартаккорд представляет из себя до-мажорное трезвучие с добавленной квартой.       Секундная тишина. Звука удара не слышно. Угодил, что ли?       Лидия не обладала способностью видеть сквозь стены, но в такие моменты она почти точно могла представить, как отец замахивается линейкой, своим самым любимым воспитательным инструментом, и как почти незаметно вздрагивает брат от свиста рассекаемого воздуха. — Продолжаем занятие.       Спальня Лидии снова утопала в безупречно-идеальной игре. Сколько слушала, ни одной запинки. Откуда только в нем столько таланта? Почему именно в нем? Это не только дисциплина и упорный труд, это что-то еще. Это настоящий дар. И настоящее проклятие. — …Зато меня не наказывают за любой неправильный вздох, вундеркинд, — Лидия усмехнулась без искреннего удовольствия.       Она позволила собственному телу стечь с постели, с головой погружаясь в прекраснейшую идеально сыгранную композицию, точно в ароматную ванную, над которой стелется пар. Кстати об этом. Пора бы пойти в душ, пока Себастьян со своей талантливо-уродливой рукой его не занял.