Часть 1

*** Баки падает с поезда в последнюю неделю февраля. У Стива что-то странное происходит с сознанием. В первые часы оно как будто раздваивается. Один Стив Роджерс словно прострелен насквозь, его колотит изнутри до самой последней жилки, точно под пальцами по-прежнему вибрирует рваным железом стенка вагона, в голове, как на закольцованной киноплёнке, без конца повторяются крик, и мелькающие чёрные скалы в дырявом саване снега, и фигура в синей куртке, что, хватая воздух руками, летит вниз, навстречу угрюмой, как Коцит, горной реке. Второй, Стивен Грант Роджерс, чёртов Капитан Америка, — господь, что же делать с этим уродом, с этим проклятым одержимым долгом вторым «я»! — понимает не только то, что произошло: гораздо хуже, он понимает, зачем. Стивен Грант Роджерс помнит, сколько они гонялись за Красным Черепом. Сколько потратили сил, чтоб связать тому руки, обезоружить, лишить возможностей влиять на ход войны. Стивен Грант Роджерс помнит, зачем им был нужен Зола, из-за которого они вообще полезли на грёбаный поезд. Зола был нужен, чтобы добраться до Шмидта. Шмидт безумен, оттого непредсказуем, и его нужно остановить. Было достаточно возможностей оценить, на что он способен. Если не уничтожить его, он вполне способен уничтожить весь мир. Баки и Стив ушли на войну, чтоб подобной угрозы больше не было. Баки Барнс погиб ради этого. (Стив Роджерс тоже погиб, только его смерти никто не видит — пока не видит.) Но Капитан Америка остался жив, чтоб довести дело до конца. И, хотя всё в Стиве Роджерсе корчится от невосполнимой потери, хотя Стив Роджерс хочет только одного: ринуться назад, туда, где всё случилось, искать тело Баки, а найдя, похоронить и затем, омертвевшим, упасть рядом в сугроб лицом вниз, — Капитан Америка даже не заикается ни о чём подобном. Он работает в полную силу во время отхода: ничего не упускает из виду, отдаёт чёткие и правильные приказы... никто и ничто не должно помешать им доставить ТАКОЙ ценой доставшегося пленника в Лондон. Он только сглатывает воздух всё время, как будто лёгкие опять вот-вот стиснет вернувшаяся астма, и, когда становится невмоготу, зачёрпывает снег перчаткой и отирает им лоб, сминает в комок и кусает, проталкивая ледяной холод в глотку. ...Когда Стив возвращался битым в их бруклинскую квартиру, у Баки всегда находился лёд, чтоб облегчить боль в синяках и ушибах. ...Сейчас Стив внутри весь одна сплошная боль, но лёд со снегом не помогают ни черта. Капитан держит контроль над Роджерсом до самого Лондона, но, когда Золу забирают от Коммандос и у них временно не остаётся работы, Роджерс берёт верх над Капитаном. Возможно, виной тому отчёт о выполненном задании, который, хочешь не хочешь, всё же требуется написать; возможно, виной тому каждая деталь окружающего — гулкие коридоры и спешащие по ним люди, наполненная жужжанием голосов столовая и маленькая неуютная комнатёнка в казарме, — то, что раньше, всего днями назад, Стив Роджерс делил пополам с Баки. Всё, абсолютно всё вокруг ровно такое же... и, в то же время, больше никогда не будет таким. В их комнате на спинке соседней койки ещё висит чуть мятое полотенце, которым Баки вытирался в последние часы перед вылетом в рейд. Стив сгребает полотенце в кулаки, вжимается в него лицом, вдыхает слабый-слабый, почти выветрившийся уже запах и что есть силы впивается в ткань зубами, чтобы не взреветь раненым зверем на все подземные этажи штаб-квартиры СНР. Он не может вынести всего этого, просто больше не может — и, придумав какой-то пустой предлог, сбегает из штаба в город. ...На календаре два последних дня февраля, за которыми последует первое число марта. Десятого марта день рождения Баки. У них было принято отмечать наступление нового года жизни — десятого марта и четвёртого июля, даже если денег не было совсем, они всё равно придумывали что-то. Хотя бы маленький, но желанный подарок, и обязательно празднование. Поход в бар или в клуб с танцами, или пусть даже несколько глотков спиртного под яблочный пирог по старому ирландскому рецепту миссис Роджерс на пожарной лестнице или на крыше, с видом на закат над Бруклинским мостом. Они пропустили два последних дня рождения Баки. Сперва Джеймс Б. Барнс был призван, и март сорок третьего прошёл для него в тренировочном лагере; в марте сорок четвёртого они перестреливались с «ГИДРОЙ» в каких-то непролазных лесах и напрочь забыли о любых числах и днях недели. Стив собирался наверстать это, исправить. И вытолкнуть наверх, обновить самого Баки, который полтора года, после плена, был на себя-то не похож. Стив хотел, чтоб тот, прежний, пробудился в Барнсе хотя бы на день. Чудом Роджерс отыскал в Лондоне тот самый одеколон, который всегда так нравился другу, — которым Баки ходил обрызгаться в парикмахерской старого Кларка на углу, прежде чем отправиться на танцы: он не держал одеколона дома из-за больных лёгких Стива... Но подарок был не настолько важен, важнее была вечеринка. Стив копил деньги и продуктовые карточки, чтобы в пабе в конце улицы для них устроили всё как надо, и собирался договориться, чтоб к нужному дню достали ещё патефон и несколько американских пластинок. Их домашние мелодии там, куда капитан, сержант и все остальные ходили после работы в СНР, в тех самых стенах, где прозвучало согласие Барнса вступить в состав Коммандос, — это должно было стать как бы знаком, несказанным словом о том, что Стив и Баки, друзья с детства, всё равно остаются вместе, остаются теми же самыми, как бы ни менялись вокруг них времена и обстоятельства... ...Пока Стив идёт по направлению к пабу, он думает, что оставит все прежние планы в силе. «Мы с тобой отпразднуем твой день рождения, Бак. Мы всё равно его отпразднуем. Мы...» Сигнал воздушной тревоги застаёт его на улице, но не принуждает прервать свой путь. Он только пригибается, зажав уши руками, когда оглушительно грохает где-то впереди, как раз в том направлении, куда он шёл. ...Когда он видит воронку от ракетного снаряда, развороченный фасад здания, где находился паб, обвалившиеся стены, внутренние помещения, разнесённые взрывной волной, он уже не в состоянии даже кричать. Он просто идёт туда, отмахиваясь от медленно оседающей известковой пыли, оглядывается и прислушивается: нет ли в залах или на кухне раненых, пострадавших... Убедившись, что паб совершенно пуст, зачем-то смахивает ладонью часть осыпавшейся штукатурки с покорёженной барной стойки, переворачивает, ставит на место опрокинутый взрывом стол. Сирены всё ещё воют снаружи, где-то вдалеке, — а здесь у старого пианино оторвана крышка деки, и струны вибрируют без видимой причины, издавая многоголосый нестройный, затухающий скорбный стон. *** ...Шмидт исчезает, превратившись в размазанный, похожий на хвост кометы свет, Стив бросается в кресло пилота и тут же убеждается: «Валькирия» не сойдёт с заложенного в неё курса, она слушается только усилий, приложенных к рулю высоты; в трюме у неё груз бомб, достаточный, чтоб уничтожить весь американский континент. Взгляд Роджерса облетает шкалы и переключатели на приборной панели, Капитан Америка сознаёт, что ничего, кроме одной-единственной вещи, сделать ему нельзя. Отжимая штурвал от себя, уводя огромный самолёт в крутое пике к арктическим льдам, обмениваясь с Пегги последней глупой шуткой и слыша её хриплый от плача голос в радиоприёмнике, Стив смотрит вперёд, но едва ли видит хоть что-то: штормовой ветер врывается в разбитые стёкла кокпита и слепит, вышибая слёзы из глаз. Только в мозгу у Роджерса остаётся отпечаток показаний одного из приборов: времени суток и даты. Двадцать восьмой день рождения Баки Барнса должен был бы наступить через девять дней.