***

      Страх стоял недалеко от излюбленного столика, где они с Тревожностью частенько играли в шахматы. В руках было две чашки свежезаваренного чая, аромат которого укутывал весь их Головной отдел. Экран изредка подсвечивался светлыми бликами, а звуков не было вовсе. По биологическим часам стрелка ещё не перевалила за шесть утра, а значит, скоро должен начаться небольшой пятнадцати-минутный сон. Страх знал по своему опыту, что утренние сны запоминаются лучше всего и, как правило, они были куда более безумными, чем ночные. Мёртвая тишина воцарилась по всему Головному отделу, что его шаги раздавались эхом, словно легкой рябью по воде. Утро показалось ему до странности спокойным. В нем даже образовалось какое-то гадкое чувство, предвещающее что-то ужасное. Затишье казалось опаснее темноты. Как минимум, потому, что от темноты можно избавиться: наклеить миллионы светоотражателей, нацепить столько же ночников, посветить фонариком, в конце концов. В общем, много способов проверить, что всё в порядке. А что делать с тишиной? Самовольно постучать по барабанам? Покричать? Непонятно. И сейчас тревожное чувство стеснило его изнутри.       Никто не шумел, не бегал, не дёргался и не нервничал. Может быть, он проснулся слишком рано? Нет, он всегда встаёт в это время, зная, что одна особа уже точно пыхтит с самого утра, теребя в руках ручку с блокнотом и активно орудая в своём прогнозаторе. Подойдя к столику, он со всей осторожностью приземлил две чашки. Пальцы ещё жгло, слегка покалывало от кипятка, но он старался отмахнуться от этого.       Страх ещё раз взглянул на пустой столик и нахмурился. Обычно здесь всегда много документов и прочей бумажной волокиты. Внезапно его внимание привлекла небольшая записка, одиноко лежавшая в знакомом ему тайном месте: промеж подлокотника и сиденья массажного кресла. Пальцы ловко перехватили сложенную бумажку. Страх несколько поколебался перед тем, как её развернуть. Читать чужие записки было неправильным, но нестолько любопытство, сколько необъяснимый страх взяли над ним вверх. Он аккуратно развернул клочок бумаги, стараясь сильно не шуметь, и сосредоточенно прошёлся глазами по тексту.       «Прости, » — гласило первое слово, написанное кривым и неровным, точно нервным, почерком. Внутри него мгновенно поселилось волнение. Перед кем она извинялась и кому предназначалась записка? Этот вопрос вспыхнул в нём прежде, чем Страх продолжил читать дальше.       «Прости, что так неожиданно, но так получилось, что мне пора, хаха…» — Страх нахмурился сильнее, не понимая, что имелось в виду, но был готов поклясться, что этот смех был далеко не веселым. Он почти слышал знакомые скачки в интонации, сбивчивый ритм и чрезмерную спешность.       «Прости, из-за меня у тебя теперь будет вдвое больше работы. Мне жаль, мы были хорошей командой. Во всяком случае, мне так казалось. Я не уверена, считаешь ли ты так же, но мне, правда-правда, было приятно с тобой работать…»       Страх читал всё дальше и он чувствовал, как ком в горле сдавливает его сильнее, а пелена перед глазами начинает расти, мешая увидеть следующие слова. Волнение усилилось. Что она вообще говорит? Какой-то бред. Она переволновалась?       «Прости, что прощаюсь запиской…»       «Прости, что не предупредила…»       «Прости… Наверное, я много извиняюсь?»       Он потерял значение слова «Прости». Страх стоял, глупо смотря на какие-то расплывчатые буквы, вчитывался в слова, фразы, предложения, но смысл текста словно ускользал от его внимания. Он видел, как дрожали прописные закорючки и как записи отчаянно скатывались вниз, пожалуй, слишком явно. Вспоминая оранжевый блокнот, Страх был точно уверен, что в нем не было чересчур нагнутых слов. Это его смущало. Пугало. Страх с усилием сделал вдох, чувствуя, как напряглась его грудная клетка, и тут же с дрожью выдохнул.       «Мне надо уйти. Моё время вышло.»       Что-то в нём упало. Оглушительно бухнуло с отрезвляющим звоном. Он замер, ощутив холод, пробравший его с головы до пят и заморозивший весь воздух в его груди. Нет. Это не может быть правдой. Страх с тяжестью сглотнул, хотя противный ком в горле его так и не отпустил. Под ногами задрожала земля. Или это его колени? Не важно. Это не может быть правдой так же, как и не может быть шуткой. Тревожность не смела бы так шутить. Ни с кем. Не с ним точно. Он почувствовал себя полым внутри, задышал так часто, пытаясь заполнить воцарившийся в нём ваакум. Вместе с пустотой пришла необъяснимая болезненная лёгкость, от которой ещё больше кружило голову. Впервые бабочка на шее стала так сильно душить, а от бесконечного «прости» начало тошнить до злобы. Сжимая чуть крепче поледеневшей рукой злосчастный листок, Страх всё больше задавался одним вопросом «почему?».       Он теперь прекрасно понял, что она имела в виду. И это его раздражало. Страх коснулся онемевшим пальцем до одной из горячих чашек в надежде обжечься, почувствовать что-то, кроме отвратной полости внутри, скручивающей его живот и, в конце концов, согреть побледневшие трясущиеся пальцы. Почему, черт возьми, так холодно? Его голову не покидала навязчивая мысль, что всё же это глупый розыгрыш.       Страх оббежал весь Головной отдел в поисках Тревожности, уже умирая от отдышки. И в этот момент ему подумалось, что лучше задыхаться от бега, чем от ужаса. Её нигде не было. Шутка всё меньше казалась шуткой. Новая волна тревоги настигла его, снова топя в бесконечном болоте безысходности. Он держал листок с таким трепетом, словно самую большую драгоценность, и сжимал так, будто в его руках сосредоточился комок всего самого ненавистного ему.       Взгляд упал на небольшую дверцу, прятавшуюся за их красным диванчиком. Оттуда в первый раз выползла Ностальгия. Комната ожидания. Точно! Волосок Страха тут же зашевелился, как и все шестерёнки в его голове. Тревожность, наверное, там, сидит и прячется, беспокоясь, что натворила какую-то глупость. Нужно только сделать шаг, открыть дверь и всё! Она точно там. Не могло же быть иначе? Он, не думая ни секунды дольше, подбежал к дверце и со всевозможным усилием распахнул дверь.       Ничего. Никого.       Страх оссёкся, притягивая обратно дрожащую руку к себе. Там не было её. Там не было ничего. Казалось, не было ни дна, ни потолка, ни стен. Не отражался свет. Не слышалось эхо. Словно всё, что поглащалось, не выходило обратно. Но Страх же помнит, как она рассказывала за их одной чайной беседой, что комната ожидания была вполне уютным местом. Где та небольшая комнатка с мягкими диванчиками, приглушенном светом жёлтых лампочек и огромным шкафом, в котором уже стояли заранее приготовленные чемоданы на случай переезда в их отдел? Где это всё? Это была её шутка? Или выдумка? А может, и не было вовсе того разговора? Кто знает, может, всё действительно было какой-то приятной иллюзией перед тем, как закончиться очередным кошмаром? Но сны у Страха почти всегда мрачные, там не было и проблеска того чуда, что было с ним наяву, хотя сейчас он не был уверен ни в чём. Он опустился на колени. Теперь безысходность ударила так сильно, что он не мог стоять.       «Прости, я не пошутила, » — увидел он краем глаза следующую строчку.       Страх почувствовал как что-то горячее и едкое проходит по его лицу, почти разъедая плоть. Слёзы. Впервые дорожки от слёз казались такими жгучими и болезненными. Страх стоял перед молчаливой угнетающей тьмой, ни слыша ничего, кроме какого-то буханья в грудной клетке и одной простой добивающей мысли.       «Её больше нет…»       Он слабо закрыл дверь и облокатился, глубоко с дрожью вздыхая. Её больше нет. Страх её не увидит и не услышит, и сам никогда не скажет ей того, что следовало сказать, наверное, давно. Например, как на самом деле он ей восхищался, как ждал и не мог дождаться их незамысловатой, возможно, даже молчаливой игры в шахматы, с каким трепетом и осторожностью перебирал её списки, насколько спокойно он ощущал себя рядом с ней. В конце концов, она никогда не услышит, да и он никогда не скажет, что по истине чувствует. Страх сжался сильнее, дрожь пробрала его насквозь. Груз сожелений упал на его хрупкие плечи невыносимо резко, не оставляя возможности вернуть всё назад. Но что бы это дало? Разве он перестал бы бояться? Вряд ли. Скорее всего он продолжил бы смотреть, как всё катиться в бездонную яму. Никто не знает, как бы было. Может быть, они бы стали более открытыми, и ничто бы не помешало им делиться теплыми улыбками и более личными переживаниями. А вдруг было бы гораздо хуже, если бы Страх не промолчал? Были бы неловкие взгляды и вечные игры в прятки-догонялки — он бы этого не вынес. Впрочем, какая разница? Исход не поменялся бы. Тревожность всё равно бы ушла. Страх заставил себя выдохнуть, пока его не скукожило до такой боли, что он бы не смог пошевелиться.       Открывая перед собой глаза, он увидел стоящую напротив себя Радость. На ней не было улыбки. Глаза потухшие, потерявшие свою праздничную голубизну. Он не в силах был задать вопрос, но словно прочитав его мысли, Радость в ответ протянула ему небольшую сладко-розовую заколочку для волос. Точно такая же, как у Зависти. Он всё понял.       «Их тоже нет, » — говорил её печальный взгляд.       «Возможно, никогда уже и не будет, » — обреченно моргнули в ответ его глаза.       Страх посмотрел сквозь неё. Пар от двух рядом стоящих чашек уже не шёл. Чай остыл. Он его не выпьет. С ней и подавно больше никогда не выпьет.