***

— Чего вскинулся, лебёдушка?       Эльф дернулся, с усилием отвёл глаза от темноты, прячущейся между деревьями, настороженно окинул взглядом круг, освещённый пламенем костра, рассеянно покрутил в пальцах наконечник стрелы. — Слышишь меня, лебёдушка?       Амдримэль отмер, наконец. — Не зови меня так, — бросил он попутчице, высокой и сильной женщине, разменявшей пятый десяток лет, — Не надо. — А что ж? — прищурилась та. Эльфу показалось, будто зрачки в её глазах, серо-серебряных, на миг вытянулись в узкую щёлочку, — Невеста твоя тебя так ласкала? — Не невеста, — качнул головой Ам, пряча в свесившихся на лицо рыжих волосах шрам через левый глаз, — Матушка. Иногда.       Ильда сразу как-то потеплела, утратила жёсткость во взгляде и осанке. Больше не казалась застывшим ветром, за какой-то надобностью едущим прочь от своего дома. — Вон как. Матушка, — перекатила она на языке тёплое слово, — Пускай так. Вскинулся-то чего? Неужели в чаще кого разглядел? Он кивнул. Открыл рот, чтобы ответить, но не успел: вдалеке завыли волки. — Мимо пойдут, — махнула ему Ильда, едва он бросился успокаивать заволновавшихся лошадей. Лаирендиль мягко ткнулся носом в хозяйскую ладонь, коней же прочих путников эльфу долго пришлось гладить по взмокшим шеям.       Ильда глядела на него через костёр и Амдримэль знал — она думает, спрашивает себя саму, ищет ответы о нём в своей душе. Ильда умела гадать, она бы докопалась до любой сути, обошла все преграды.       Да только его путь был надёжно скрыт от глаз любого знающего. Снежно-белым птичьим крылом. Порой Амдримэлю казалось, что его судьба ускользает и от него самого: вьётся вокруг пальцев вертлявой маленькой рыбкой, а в руки не даётся никак. Петляет неожиданно в сторону и ему остаётся только не пропустить поворот, вовремя бросившись следом. — Раскинуть тебе руны… — она осеклась, явно хотела снова посмеяться этим ласковым «лебёдушка», но не стала. — Раскинь. Любопытно, что они покажут.       Показали руны прошлое. Каждый раз они, как в первый, упорно показывали прошлое, будто забыв о существовании будущего и настоящего. Будто Ам остался на самом деле там, далеко и давно, а здесь и сейчас ходит по земле лишь его двойник. Без души, без пути, без любви. — Опять ерунду думаешь, — поморщилась женщина, отплёвываясь от горького дыма, — Прекращай! — Тише, — улыбнулся эльф ворчливой заботе, ломая в пальцах длинный прутик, — Других разбудишь, а им рано ещё. Час нашего времени остался всего лишь, потом караул свежим сдадим. Не злись.       Та только рукой махнула. — Странный ты, — сказала, — Будто снегом припорошенный, ледком подёрнутый. А глаза твои разные греть должны, не застывать.       Ам дернул ухом. Недоумённо моргнул сначала левым зелёным, потом карим правым глазом. — В каком смысле? — язычок вздыбившегося от сухой сосны костра едва не лизнул ему ладонь, высветив на миг зрачки. — Ты ведь юный совсем, — кивнула Ильда, — Тебе бы сейчас с девками на полях плясать, венки плести. А ты где? Здесь. И пусто у тебя в глазах, будто нет там юности этой жаркой. Одна тоска в них.       Эльф торопливо отвернулся. В рунах такое не прочтёшь, но Ильда и правда нашла способ одолеть эту преграду. Она просто нашла правду в нём самом, поймав его взгляд.       Они сидели в тишине, нарушаемой сухим потрескиванием огня ещё миг, а потом Ам дёрнул острым ухом, легко, словно хищный зверёк, одним движением поднимаясь на ноги, и пружинистым скорым шагом прошёл мимо проснувшегося командира. Тот только успел схватить его за плечо, заглянуть в лицо — Ильда не разглядела его из-за занавеси рыжих прядей — что-то сказать и осторожно разжать стиснутые судорожно пальцы правой руки. Потом скользнул по коже летяще-ласково коротким движением… А может ей и почудилось, потому что от жара на миг заслезились глаза. — Ильда, — уронил тяжело командир, проводив взглядом заметно подуспокоившегося эльфа, — Не надо об этом. Не дразни его этой его юностью. — А что ж мне, стариком его звать? — пробурчала женщина, — Парень молодой-то, сколько ему взаправду, знает кто разве? — Я знаю, — спокойно отозвался Ворман, — Ему около девяноста.       Ильда удивилась. Потом глянула в чащу. Вспомнила руны. — Магия его эльфская бережёт что ли… — пробормотала она.       Ворман тоже посмотрел в лес. — Может и магия. Идёшь спать? — Дежурство наше не вышло ещё, Ворман, — рассеянно отозвалась женщина, — Полчаса осталось.       Эльф вернулся скоро. Не потерянный, спокойный и собранный. С ещё одним, целым пока, прутиком в руке. — Знаешь что, — сказал он сразу, едва только умостился на бревно, не дав ей вставить ни слова из тех, что уже были заготовлены, — Знаешь что, Ильда? Зови меня лебёдушкой, даже почаще.       В чуть прижмуренных от улыбки глазах у Амдримэля плясало солнце Дол Блатанна и смешливые яркие искры от костра. *** — Мама! Мама, иди сюда, скорее! — смеялся маленький эльф, радостно плескавшийся в речушке. Он хлопал ладонями по воде, добиваясь блестящих на солнце брызг, похожих на те, что птицы взмётывают своими крыльями. — Иду, лебёдушка! — отвечала мать и осторожно спускалась в реку к сыну.       Они купались в прозрачной холодной воде, рассекая её руками, как большие белые птицы.       Амдримэль вздохнул судорожно, распахивая глаза, и речка исчезла, растворившись в яркой вспышке прервавшегося сна. Рядом тихо вздымался во сне блестящий золотистый бок Лаирендиля. Шуршало сено, где он провёл ночь. За плечо его осторожно трогала чья-то рука. — Не бросайся на меня, Ам, — полушёпотом велела Марилия, пытаясь вытащить его из стога, — И чем тебе поле так приглянулось? Нет бы в кровати, под одеялом…       Негромко зафыркал потревоженный жеребец. Эльфка покосилась на него настороженно. — Рассвет уже, Ам, вставай скорее. Ты меня обещал с собой в путь взять.       Амдримэль улыбнулся, спрятав грусть в уголках губ. — Мариль, ты маленькая ещё для пути. Я это обещал на тот срок, когда ты вырастешь.       Девчонка аж ножкой от возмущения притопнула. — А ты-то сам! — задохнулась она, — Ты… Тебе сколько лет было, когда ты из дому уехал, а?! — Двадцать шесть! — огрызнулся эльф, — И уехал я не из дому, а, считай, от кладбища. Что мне, скажешь, остаться нужно было?       Марилия виновато потупилась, уже пожалев о внезапной вспышке. — Прости, — сказала она. — Прощаю.       Через два часа он поблагодарил Марилию за бурдюк домашнего молока, бережно завёрнутый в ткань большой каравай пшеничного хлеба, подсунул кусок сахара коню и, повернув в сторону рассвета, тронул его пятками.       Девочку он больше не встречал. Оно и к лучшему — ни к чему ей мотаться по дорогам, не находя себе никакого пристанища. ***       Ему часто снились птицы. Дрофы, цапли, соколы и скопы, ласточки, чайки, соловьи, иволги… Лебеди. Амдримэль надеялся, что видит не вещие сны.       Дороже всего ему был один, даже не совсем про птиц, но счастливый, редкий, про прошлое, сон. — Хочешь фокус? — и Амдримэль оборачивался, в который раз не успевая увидеть лицо спрашивающего. Он знал его — но не мог сложить в памяти портрет.       Из искристого, белого и лёгкого, как лебяжий пух, снега, задрожав, поднявшегося в воздух, покорного руке чародея, сложился вихрь. Мириады сверкающих на солнце бриллиантов слеплялись друг с другом, пока под деревом не осталась сидеть фигура белоснежного лебедя, раскинувшего крылья. — Он… — даже во сне Ам чувствовал, что на глазах выступают жгучие слёзы, а горло сводит сладко-болезненным спазмом, — Он прекрасен…       И видение обрывалось. *** — И ты помнишь их всех? — Кого — всех? — усмехнулся тихо на вопрос из ниоткуда эльф, — Всех коней, которых за свою жизнь называл Лаирендилями, которые так похожи один на другого? Всех людей, кого встречал? Всех магов, по которым…       Он замолкает. За спиной терпеливо ждут ответа. — Помню. Всех и всё помню. И очень тоскую, — выдохнул Амдримэль, — По каждому. — Вот это — честно, — отозвался серебряный звон осыпавшимся с сосен инеем, — А теперь иди вперёд, лебёдушка. И не оборачивайся.       Столько ласки, тепла и других полузабытых чувств было в этом «лебёдушка», столько голосов и лиц, неспособных вместиться в одно сердце, что слёзы хлынули у эльфа из глаз сплошным потоком, щедро даря ему утешение.       Этих снов он по пробуждении не помнил вовсе, но долго хранил в обычно мёрзнущих ладонях их покалывающее тепло. *** — Вперёд, лебёдушка! Прикрой нас стрелой! — захохотала Ильда. Он вспомнил только сейчас, что у неё в крови всегда плещутся бурные ветра Скеллиге. — Не мажь, Ам, — сухо усмехнулся Ворман, скользя по эльфу тревожным взглядом. Он о нём беспокоился всегда и сейчас тоже, глянь ты…       Амдримэль, держа готовое сорваться на галоп сердце в узде, свистнул коротко коню, чтобы умный соловый не дал запаниковать остальным лошадям, занял своё место в отряде, строящемся для обороны. Невдалеке грянул взрыв и острые уши знакомо начали бесконтрольно дёргаться, очень чувствительные к магическому фону.       Он плавно наложил на тетиву зефара стрелу. Шипяще ругнулся подслушанным у кого-то выражением. Он уже не помнил кого-то, а может и помнил, и это напоминание перед боем на миг стиснуло ему душу когтистой и холодной ладонью страха.       Ошиблась немного Ильда. Не обледенел он. Выгорел.       А на пепле легко расти новому.