-

      Мираи не могла дать четкого определения своему отношению к Рану.       Ей нравилось, что он не заглядывал ей в рот, как делали многие — Мираи была той самой глянцевой девочкой из книг и фильмов: дочь богатых родителей, умница-красавица — безукоризненный блонд, безупречный маникюр, хорошее образование и капризный характер.       Ран Хайтани отлично вписывался в ее понимание идеального супруга: рост, внешность, статус, состояние — все соответствовало, вплоть до мелочей — не придраться при всем желании, но главным было то, что Ран ей не уступал.       Ни в чем.       Это касалось всего: просьб сначала поехать в ресторан, а после — в театр, надеть зеленый галстук вместо черного, украсить зал глициниями вместо орхидей.       Когда-то Ран ее игнорировал, когда-то — ставил на место, иногда и вовсе — они обменивались ледяными фразами с такой ненавистью, что окружающие невольно вздрагивали, спеша поскорее убраться подальше.       Она даже не влюблена в него. Мираи восхищает Ран как достойный противник на поле боя или предмет искусства — не больше. Она знает, если однажды Хайтани посмотрит на нее влюбленным взглядом — настоящим, а не той жалкой пародией, что он одаривает ее каждый вечер — станет неинтересно.       Подытоживая — Мираи не нуждается в домашнем питомце/любящем сердце/верном друге.       И, к счастью — Ран никем из этих вариантов никогда бы не станет. Не для нее — уж точно.       Может, для той девочки…       Идеально гладкий лоб Мираи прорезает морщинка, когда она вспоминает вчерашний вечер — и ту самую девушку.       Ничего особенного: волосы чуть ниже плеч, ухоженные и блестящие, красивое лицо, тонкие запястья и черное платье.       Но было в ней что-то еще, помимо благородного спокойствия — что-то надрывное, нашедшее отражение в печальных глазах и еле заметной улыбке, неподдельное, настоящее.       Мираи готова поспорить — Като из тех, кто чувствует жизнь каждой клеткой своего тела: не боится дождя и плакать в кинотеатрах, рисовать дурацкие рисунки на запотевшем стекле автомобиля, пить дорогой виски из горла и по настроению — натягивать цветастые кеды и мужские футболки до колен.       Все то, что Мираи — собственноручно и непоколебимо — возводит в ранг запрещенного.

***

      — Ты сегодня непривычно тихая, — Ран наклоняется, чтобы сказать эти слова ей на ухо.       — Разве?       — Вы даже с Риндо не ругаетесь.       Мираи бросает незаинтересованный взгляд на Хайтани-младшего, который с угрюмым видом сидит напротив, слушая щебет Аяме — подруга, как всегда, всеми силами старается привлечь его внимание. В ход идет все — начиная с провокационного разреза на платье и заканчивая разговорами о том, как хороши инсталляции Коки Танака.       Любой другой девушке Мираи бы посочувствовала, но Аяме настолько непрошибаемая, что впору выразить соболезнования Риндо — не разрезом, так измором возьмет.       — Мы и обычно с ним не ругаемся.       — Разве? — Ран повторяет ее тон голоса точь-в-точь.       — Конечно, — Мираи притворно надувает губы, беря бокал с шампанским — только его и пьет, — детское поведение твоего брата меня умиляет — ссорами это никак не назовешь. Максимум…       Она делает глоток, поднимая глаза к потолку.       — Дружеская перепалка?       — И почему ты не поступила на актерское? — снисходительно смеется Ран.       Риндо ее, на самом деле, ненавидит — проблем с ним много. Одно его злобное и тихое «ты тупая сука, Мираи» чего только стоит — на младшего приходится тратить много нервов, еще больше — усилий, чтобы каждый раз придумать остроумный ответ.       Прекрасно, что видятся они редко — у них взаимная непереносимость, полное недопонимание и бешеная агрессия друг к другу, хотя иногда Мираи забавляет, как легко Риндо ведется на ее провокации.       — Весь мир — моя сцена, — она возвращает Рану его же улыбку.       — А я, значит, зритель?       — Но сидишь в первом ряду.       — После спектакля я уеду в свои апартаменты, ты получишь букет от назойливого поклонника, увернешься от липких рук пожилого директора и через десять лет трагично будешь оплакивать каждую новую морщину на лице?       Мираи замирает — и вместе с ней, кажется, даже пузырьки в шампанском послушно останавливаются.       Улыбка на лице Рана становится непомерно широкой — от удовольствия: щелкнул ее по носу — почти безболезненно — но предупреждающе.       Мираи предупреждать никого не любит. И вторую щеку подставлять — тоже не в ее правилах.       — Ран? — она поворачивается к нему всем телом, наклоняет голову в заискивающем жесте.       — Да? — немного удивленный, Хайтани настораживается, ожидая какой-то пакости.       Его невеста в карман за словом не лезет — разве что за ножом.       — Кем была та девушка вчера?       При всем желании Ран вряд ли смог бы дать точный ответ. Като для него – кто?..       Пуля, которую он вытащил и выбросил, не глядя; или округлый шрам где-то в области ребер, о котором вспоминаешь только когда смотришь в зеркало?       — Моя знакомая.       — Да ладно, брось, — вся наигранность слетает с Мираи — будто кто-то с силой дунул на одуванчик. — Знакомая? Как долго вы были вместе?       — С чего ты взяла, что мы вообще были вместе?..       — А не были?       Она выгибает бровь насмешливо м точь-в-точь как Ран; эта и еще куча мелких привычек, перенятых у него м единственное, что их связывает, помимо договора.       И уже знает ответ.       Иронично смеется, когда Ран врет:       — Нет.

***

      — Что за спектакль ты устроила?       Риндо, выждав момент, хватает ее за руку, когда Мираи выходит из туалета, погруженная в важные размышления: перенести поход к косметологу с вечера на утро или позволить себе поспать подольше?       — Я?       Она поднимает на него глаза с видом оскорбленной невинности.       — Ты. За столом. Что-то сказала Рану, — Риндо чеканит каждое слово так, словно разговаривает с умственно отсталой.       — Я. За столом. Ничего ему не говорила, — Мираи делает то же самое, с удовлетворением наблюдая, как гримаса ярости заменяет вечную маску угрюмости на лице младшего.       — Ты тупая и эгоистичная дрянь без капли мозгов, — выплевывает Хайтани свое излюбленное.       — Ты придумаешь что-нибудь оригинальнее этого, или до конца жизни так и будешь меня называть?       Она закатывает глаза в ответ на его многозначительное молчание.       — Только не говори, что я у тебя и в телефоне так записана.       — Вообще никак не записана. Много чести для такой, как ты.       — А вот ты у меня записан, — она краем глаза замечает Рана, идущего к ним со стороны вестибюля. — Твой брат сейчас крайне недовольно смотрит на твою руку, держащую мое запястье. А вместе с ним данной сценой любуются еще человек двадцать. Сожмешь посильнее?       Бешенству в его глазах позавидует даже самый разъяренный бык во время корриды.       Нехотя Риндо отпускает ее — запястье болезненно ноет, но Мираи только привычно улыбается. Она бы вытерпела и удар кнута — что угодно, лишь бы не потерять лицо на публике.       — Зачем тебе это?       — Что именно, Риндо?       — Мой брат. Ты ведь его даже не любишь.       — А он меня? — Мираи еле сдерживает гомерический хохот. — Что за глупости ты несешь? Решил озаботиться личной жизнью старшенького?       — Ты права, — он смеряет ее презрительным взглядом. — Зря я вообще начал этот разговор. Разве ты знаешь что-то о любви?       — Откуда мне? Расскажешь, что за драма была у Рана — может, на его примере научусь?       — Когда-нибудь я вырву тебе твой язык, Мираи.       Риндо уходит — в другую сторону, чтобы не столкнуться с братом; он сейчас слишком зол — ничем хорошим это не закончится.       — Что у вас опять? — недовольно спрашивает Хайтани, как только расстояние между ним и Мираи сокращается до полуметра.       — Риндо кажется, что я тебя не люблю, — сообщает ему Мираи. — Представляешь?       — А ты не любишь? — лениво спрашивает Ран, поглядывая на наручные часы.       Ответ его не интересует: ну, если только она скажет что-нибудь забавное. Таким тоном обычно интересуются: чай или кофе?       — Люблю, конечно же.       Правды здесь — примерно два грамма из доброй тысячи; Мираи привычно переплетает свои пальцы с его и думает, что была неправа насчет Аяме: Риндо все же удалось от нее отвязаться.       Сбежав, но это так, мелочи.       — Не понимаю, зачем ты с завидным упорством врешь, — у входа их ждет машина, Ран открывает перед ней дверцу.       — Потому ты хочешь это слышать, — равнодушно отзывается она, разглаживая платье на коленях.       Хайтани устраивается рядом, вполголоса говорит водителю, куда их отвезти. Мираи задумчиво добавляет:       — Мы с тобой не созданы для любви.       И Ран согласно кивает.