День 14 600

Детство мое прошло, как и у любого другого среднестатистического мальчишки того времени. Я рос улицей, а моими любимыми играми были войнушка, хоккей и футбол, в зависимости от времени года.

Конечно, такие безобидные игры никак не могли не содержать в себе наказания за: разбитое стекло на третьем этаже, выбитые зубы как мои, так и соседского парня, шайба в крыло автомобиля, прогулянные уроки и всего остального, чем, ко всему сведению, я безмерно гордился. Это были мои достижения, мои победы перед трусостью и ложью. Конечно, от батьки ремнем по мягкому месту тоже больно, но я старался не врать. Если уж совершил ошибку, то признай ее и прими все последствия, которые за ней стоят. Но, на этих «ошибках» я учился по-своему: старался предугадать, за что попадет и вовремя смывался или поворачивал ситуацию в свою сторону.

В школе я старался учиться хорошо, хотя бы на тройки. За учебниками мне сидеть не сильно хотелось, поэтому классных «зубрил» и «всезнаек» я старался не обижать. А зачем обижать тех, кто может тебе помочь? Тем более еще сидит рядом. Так что восемь классов я окончил с оценками хорошо по всем предметам, кроме физической культуры, по этому предмету я никогда ниже пятерки не имел.

Глядя на свой аттестат без троек, мне пришла в голову идея продолжить обучение и поступить на вышку. Отцу к этому времени на заводе предлагали комнату в коммуналке, куда бы я и переехал, если бы не Галка. Эта девица перевернула всю мою жизнь, и не один раз. А встретил я ее случайно. Она продала мне батон и масло, при этом неоднозначно улыбаясь. Эта улыбка запала мне в сознание и все остальное время от подготовки к экзаменам на поступление, я проводил, ошиваясь возле магазина. Провожая ее вечером с работы, встречая девушку рано утром, я наивно полагал, что ухаживаю. Но таких охранников, как я, набралось не один двор. Словно весь город съезжается сюда, чтобы только уловить взгляд Гали - хоть малейшую надежду на будущее. Но она даже носом не повела, проходя мимо толпы молодых парней, пускающих слюни на её привлекательное движение бедер. Спустя две недели эта слежка порядком надоела. После очередного окончания рабочего дня Галки я смело обхватил локтем ее запястье, она даже виду не подала, словно так должно быть. Только краем глаза заметил, как один из «ухажеров» выронил сигарету изо рта. Наши фигуры скрылись за поворотом, а спустя день, за этим же поворотом, на лавочке теплым июльским вечером, Галя отдалась мне полностью. Я был счастлив. Она подарила мне себя, и я впервые почувствовал невесомость над этой серой тучей людей.

К сожалению, порхать долго не получилось. В институт экзамены я провалил. Это первый сильный осадок. Не растерявшись, я начал искать работу и попутно предложил Галке переехать в отцовскую комнату в коммуналке. С её согласием тут же полились мечты о свадьбе, семейной жизни, детях. Но второй раз меня осадили повесткой в армию. Осенний призыв. А так как отсрочку могут дать только в вузе, эта напасть была неизбежной. Пришлось разрабатывать план, где свадьба, в моем воображении, отодвигалась на два года вперед. Два года – это если ведёшь себя хорошо, что само по себе для человека правдолюбивого, весьма трудно. В то время набирались контрактники в горячие точки: служишь год, а там вне зависимости от «поведения» домой. Одно настораживало. Вернешься ли? Сразу отметаем эту мысль. К тому же, Галка точно будет писать, а с ее поддержкой два года пролетят незаметно. Затем семейная жизнь с её прекрасной стороной до самой старости. Вот с таким, казалось бы, прекрасным и завершенным планом я поспешил забрать свою будущую жену с работы. Но и тут меня ждал сюрприз. Галка, облокотившись на черный москвич, мило беседовала с мужчиной, лет тридцати. Серый костюм, начищенные до блеска черные лакированные туфли, волосы в бриолине. В таком виде он ласково поглаживал плечо моей Галки. Дальше память обрывается на сильной ярости и множестве крови. Побили меня как мальчишку, да так, что сознание пришло только глубокой ночью. Постепенно вспоминая произошедшее, я брел по дороге, выходившей за окраину города в дачный сектор. Мои мысли прервал звук, похожий на тихий вой. Идя на него, узнал знакомый дом Машки Липатовой – серой мышки из моей школы. Девчонка спокойная, внешностью непримечательная. Она сидела на крыльце и пела, поглаживая дворовую собаку. Ее голос был чистым, не таким, которым можно петь на многомиллионную публику, но только свойственным нашим девушкам, созданный для наших песен. Так и сейчас она выводила «Соколенок». Присев у можжевелового куста, облокотившись на забор, я слушал эту грустную, под стать моему настроению, песню и… плакал. Было бы из-за чего горе показывать, но пока его никто не видел, можно себе позволить. Только время спустя, оглядываясь назад, понимаю, что с Галкой у нас была бы ужасная жизнь.

На следующее утро я подписал контракт в Афган. Когда мать услышала об этом, сползла на кушетку, а отец больно резанул своей фразой «куда щенку во взрослые игры соваться». Его «щенок» был пощечиной, которую стерпеть нельзя. В пылу ярости я закинул в сумку вещи и, хлопнув входной дверью, вылетел из дома. К вечеру, в дороге меня трясла скотовозка.

Нас в прямом смысле выпихнули из машины, велев построиться одной шеренгой. Мужчина с черной косынкой на голове рассматривал нас. К удивлению никакого унижения с его стороны я не видел, но все равно готовился к худшему. Нас распределили по группам, забрали документы, выдали вместо них вещи, личные номера для опознания в случае смерти и отправили в отдельную хибару.

Следующие три месяца казались мне вечными. Мы бегали под палящим солнцем по пятнадцать километров с тяжестью в тридцать килограмм, отжимались по полночи, спали, как придется (побудки были спонтанными), лепили взрывчатки, рассчитывали тротил, стреляли из винтовок, гранатометов, учили устав и занимались другой монотонной работой. Пока не прибыл приказ о переводе на границу.

Были выданы строгие инструкции стоять и стрелять во всех движущихся. Нас поставили у перевала одной длинной шеренгой. Ни зги не видно. Прошло часа полтора. Начали появляться мысли, что никто сюда не сунется, наверно испугались. Звуки вокруг пропали, а вдалеке виднелось какое-то шуршание. Самая большая ошибка для нас неопытных - были мысли о нашей защищенности.

Было чувство, словно нас забрасывают мелкими камешками. События стали разворачиваться намного быстрее. Стреляя, мы словно не могли остановить ту бурю, что двигалась прямо на нас. Рядом со мной упал Юрка, друг, который делился со мной картинками оголенных девушек. Наклонившись, чтобы поднять его, передо мной встала картина, от которой желудок хотел вывернуться наизнанку. Я упал на колени, пытаясь сдержать всеми силами позывы слабости, повернулся в другую сторону, но и там ребята падали, как куклы, словно и не живые вовсе. Кто-то заорал что есть мочи, и уже из двух винтовок стал стрелять куда придется, а кто-то как я упал на землю. От накатившегося страха я все сильнее и сильнее вжимался в песок. Мимо полетели чьи-то ноги, они падали, подскакивали и снова падали, я не слышал ничего кроме бешеного стука своего сердца и страха, что кричал мне «ты труп, ты умрешь, тебе будет больно!». Откуда-то полился яркий свет. И звуки постепенно приходили к моему сознанию. Но вставать я даже не собирался. Было понятно, что прибыла подмога. Я лежал и вслушивался в визг людей, в их с грохотом падающие тела, в выстрелы. Тут меня резко одернули, заставив просто прыгнуть на ноги. Пару ударов в лицо и осознание, что рядом стоит офицер, пришло мгновенно.

Последние месяцы я отслуживал еле как. Старшина не упускал случая принизить троих, из оставшихся двенадцати, человек перед молодняком, приговаривая, что «это не патриотично и так делать нельзя». Самопожертвование — вот чего он от нас хотел. Тем не менее, издеваться над нами никто не посмел. То ли во взгляде нашем что-то читалось, то ли из-за жалости.

Вернувшись, я долго стоял перед своей дверью. Нельзя же войти просто так, тем более моя память отсылала меня к последнему разговору с отцом. Мне было стыдно. Ведь за все это время я ни разу не написал своим родителям. Но когда дверь, наконец, сама раскрылась, я увидел мать. Она постарела. Видна седина в ее волосах. Такая же, как и в моих. Ее глаза расширились, она охнула и залилась слезами. Упал перед ней на колени, я тоже без слов заплакал. На крик матери «Вернулся! Живой!» прибежал отец. Он заметно похудел и тоже стал старше.

Спустя год я поступил на заочное отделение. Все благодаря Маше. Мы встретились в библиотеке. Она похорошела, расцвела. Разговорившись, узнал, как она слышала мои слезы накануне отъезда, хотела поговорить, но не успела. Учится она на бюджетном отделении в художественной академии. Я тоже решил не отставать.

Закончив вышку, тут же уволился с завода, решил открыть свое дело. Частично подался в религию (Если бы не Маша, точно ушел бы в нее с головой сразу после дембеля). Маша стала моей путеводной звездой, женщиной, которую я хочу защитить. Обвенчались мы во время учебы, а через два года Маша подарила мне близнецов, старший - мальчик. После их рождения я стал четче осознавать себя ответственным не только за свою жизнь. Все чаще вспоминаю отца и как он был прав в большинстве ситуаций. А я дурак обижался. Своим родителям купил домик с землей, пусть на пенсии, но у них должна быть отдушина. И все чаще наши разговоры с папой приобретали значимый характер.

Маша стала знаменитым скульптором. Ее произведения украшали город, напоминая мне, сколько труда и сил она туда вложила. Я ею безмерно горд. Ведь благодаря Маше я стал полиглотом, у меня появился стимул не только к жизни, к развитию и конечно, меня манила ее женственность. Именно то, что я искал в девушках, а нашел только в ней.

Вот и сейчас, сижу напротив своей жены, наши дети играют в комнате в догонялки, попеременно спотыкаясь о старого дворового пса (ему хоть бы что – вот непрошибаемая живность), а на кушетке сладко подремывает кошка.