Рамки

Хауса пытались исправить, пожалуй, все, кто задерживался дольше пяти минут у него на приёме в клинике или же шёл по коридору вместе с ним в одном направлении, к сожалению, не случайно. Потом эти «все», конечно же, уходили — непременно, естественно, иногда бесповоротно, иногда — больно, по делу и без — главным образом, потому, что Хаус был очевидной сволочью и «исправляться» решительно, ни в какую, как ребёнок, не желал. Все уходили. А Хаус, в общем-то, был только за.