Луна

Холодные каменные стены комнаты словно давили своей тяжестью, отчего сердце внутри стискивалось сильнее, а и без того затуманенный чувствами рассудок терял остатки здравого смысла. Когда-то белый холст расплывался мыльным пятном перед глазами. И Лиам не мог понять это из-за пожирающей его изнутри ревности и зависти, или от испепеляющей его любви и холодного непонимания со стороны Лилит, а может дело было в застилающих глаза слезах отчаяния или потому что его тело истошно пыталось выжить и подавало сигналы о том, что нужно остановиться. Он уже потерял слишком много крови.  – Может так она поймёт меня… Может так она снова обратит свое сердце ко мне… – Лиам шептал снова и снова бледными губами. – Лилит… Моя прекрасная Лилит… Его белоснежную рубашку окрашивала россыпь мелких алых капель, что впитывались в ткань и расплывались по волокнам словно розы в саду их поместья. Красные красивые цветы, символизирующие любовь, но колко жалящие шипами каждый раз, когда кто-то дотрагивался к ним или пытался сорвать. Они такие же, как и Селена – манящая и великолепная, затмевающая все звезды для него, и одновременно с этим именно она причиняет ему огромную боль своим холодом и дистанцией между ними. Она будто сжигала мосты, которые они так долго строили. Почему она словно не помнит его? Это ранит! Ранит сильнее, чем даже самые острые шипы… Проблем добавлял ещё и Берт. Проклятый художник.  «Почему Бог наделил талантом его, а не меня? Чем я заслужил немилость? За какие грехи я провинился?»  Лиам сделал на холсте очередной мазок, и вслед за пальцем потянулся немного вязкий по консистенции слой краски. Краски ли?  Грехи… Их было немало. И неважно, что Лиам иногда не считал свои поступки таковыми, это все же не отменяло того, что его руки были по локоть в крови. Правда в этот конкретный раз не в чужой. Лиама немного пошатывало. Темные потеки струились вниз по бледной коже, стекая каплями с кончиков пальцев на потертый каменный пол, смешивались с пылью, образуя бордовую лужу под ногами. Уже которую ночь он рисовал её портрет при тусклом освещении лампы и блеклом свете Луны, заглядывавшей в окно. Она была единственным свидетелем его страданий и боли.  Каждый вечер, когда в поместье становилось тихо, и жители его погружались в сон, Лиам пробирался в отопленную комнату, где стоял мольберт с незаконченным портретом, слипшиеся немытые кисти и тонкий острый нож. Именно им он доставал свои «краски» для будущего подарка возлюбленной. Ведь у него нет таланта, как у поцелованного Господом Берта, Лиам все должен добиваться собственными усилиями и трудом, своими слезами, потом и кровью. Кровью… Он принял все слишком буквально, слишком близко к сердцу.  Нож колкой болью разрезал не успевающую затянуться рану и выпускали все больше и больше тонких рек и ручейков алой жидкости, так необходимой для жизни.  – Возможно так, ты поймёшь, что сердце мое бьется лишь для тебя, Лилит… Моя милая Лилит… – наполненные влагой глаза светились легким безумством.  Дверь за спиной тихо скрипнула и приоткрылась: – Лиам? Это ты? Я слышала как ты звал ме… ня… Женский голос оборвался на полуслове, по спине пробежал неприятный холодок, и сердце сковал ужас от представшим зрелищем. Селена боялась лишний раз вздохнуть и смотрела немигающим взглядом на немного неумелый, но вполне узнаваемый портрет девушки. Её портрет. Написанный его кровью.