Часть 1

– Император смотрит на вас, о божественная. – Я знаю, милая Мессалина. Он всегда ищет меня взглядом. – Акта поправила на своей голове тёмную прядь из причёски и прошла во дворец. – Пойдём. Вечер был тёплый и золотой, повсюду на землю ложились ленты солнечного света, красиво играя на жёлтом нумидийском мраморе колонн, который из-за этого казался то розового, то сиреневого цвета. В колоннадах и повсюду на территории усадьбы уже бегали рабы и рабыни, а охраняющие дворец солдаты-преторианцы медленно ходили у ворот. Ко дворцу двигались группы мужчин и женщин, прекрасных, величественных и словно высеченных из мрамора. Эти мужчины и женщины были красивы, как боги и богини, у них на лицах было видно отпечаток блаженства и роскоши. На всех них были богатые тоги, пéплумы и стóлы . Акта и Мессалина прошли в невероятных размеров триклиний , где должен был состояться даваемый императором пир. На следующий день были запланированы народные состязания на арене, а после, там же, выступления силачей и гладиаторов. Акта, вдыхая благовония, возлегла у стола и принялась беседовать с возлёгшей рядом Мессалиной в ожидании начала. Через несколько минут по другую сторону от них она услышала знакомый голос: – Приветствую тебя, о божественная Августа, и тебя, Мессалина. Девушки обернули головы на голос и увидели Мариана. Следуя обычаю пиров, он был только в тунике без рукавов и с богатой вышивкой – на его одеждах были вышиты серебряные листья и золотые львы. Мариан лежал на боку, опираясь на локоть, что выгодно подчёркивало его сильные плечи и широкие золотые браслеты на них, которые носили по модному восточному обычаю. Голову его украшал венок из благоухающих белых роз. Чёрные волосы, убранные сегодня назад, лучистые зелёные глаза и на удивление светлое лицо делали Мариана воплощением юности и красоты. С ним рядом возлежал Флавий, также одетый в одну лишь тунику. Алые розы в его венке оттеняли золотистые волосы. Он был весь воплощением своего имени: золотые волосы, которые при определённом освещении приобретали оттенок бронзы, золотистая кожа, умащенная маслами и притираниями, светло-карие глаза, чудесного оттенка диких орехов и раскалённого песка. Флавий был словно солнечный свет, сошедший на землю и воплотившийся в человеке. Некоторые звали его Венерой, запертой в теле Амура, что, впрочем, было недалеко от истины. – И я приветствую вас. Чтобы не скучать, они все завели неспешную беседу. Акта делилась своими планами на завтрашние зрелища: во что она прикажет себя одеть, какова будет погода – если будет сильно солнечно и жарко, что даже велариум будет не в силах спасти их от солнца, то придётся рабыням захватить павлиньи перья, чтобы обмахивать её и закрывать от солнца. Флавий непринуждённо поддерживал разговор, задавая Акте наводящие вопросы и всячески интересуясь разными мелочами, которые добавляла Мессалина. В народе «арбитром изящества» могли вполне называть и его, но он предпочитал не выходить на свет, на всеобщее обозрение, тем более, что у Мариана были бóльшие возможности. Император очень его ценил, хоть и не прислушивался к каждому совету, что было с Серапионом. Между последним и императором были то ли дружеские, то ли напряжённые состязательские отношения, никто не мог знать точно. Ясно было одно: Серапион, как и Мариан, был одним из ближайших к императору придворных. Выделяла его только манера общения, более прямолинейная, чем у Мариана, который красивой речью и точными ответами мог зачаровать – потому именно он и получил негласный титул «арбитр изящества». Повсюду слышались весёлые и громкие голоса, знать и приглашённые уже вовсю развлекали себя вином и фруктами. Рабы едва успевали уносить пустые блюда. – Император уже сел за стол, – сказал Флавий, когда в триклинии появился император со свитой. Акта смерила Флавия лучистым взглядом и обратилась к Мариану. – Он, должно быть, искал тебя. – Да, я вскоре вас покину, моя божественная, – отвечал Мариан, улыбаясь Флавию. – Не мог отказать себе в удовольствии послушать моего дорогого Луция. Он рассказывал о недавнем походе императора в Грецию, где тот выступал! Отчего ты не поехала с ним? Говорили, что было очень славно! – Я не захотела, – сказала Акта, поднимая с блюда гроздь винограда. – Зря! Клянусь тебе Юпитером, это было несравнимо! Ах, всё, я должен идти. Божественный Тиберий уже наверняка меня ждёт, я должен быть подле него! – Ступай, мой «арбитр изящества», – молвил Флавий, протягивая руку. Пир уже давно начался, когда император наконец вошёл в просторный и пока ещё прохладный триклиний. Мариан пробирался меж людей, которые пили, ели, разговаривали и хохотали. Император сидел за столом и практически не участвовал во всеобщем праздновании. Он, приложив к глазу крупный, шлифованный в форму шара драгоценный изумруд, рассматривал толпу. – Здравствуй, небесный! Император отложил камень и поднял свои голубые и ясные, как родниковая вода, глаза на Мариана. Одет император был в праздничную аметистовую тунику, которую дозволялось носить только ему и божественной Акте. Он небрежно откинул её край чуть в сторону, чтобы дать Мариану место пройти и сесть рядом. – И это и есть тот пир, которого все так ждали, – сказал он спокойным голосом, но Мариан ясно услышал в нём усталость. – Чего мне это всё стоило… Акта посчитала, что пир должен непременно состояться, и обязательно перед зрелищами и играми, и я не мог ей противиться. – Ты верно поступаешь, народ тоже любит эти игры. Не только патриции любят эффектные зрелища. – Верно, – вздохнул император и вновь приложил изумруд к глазу. Мариан проследил глазами туда, куда смотрел император, и улыбнулся. В дальнем конце пиршественной залы, откуда Мариан и пришёл, Акта изящно поправляла надетый ей рабыней венок, пока другие, стоя рядом с ней, разбрасывали вокруг лепестки роз. В отличие от многих знатных людей из своего окружения, император Тиберий Терций Цезарь Август Германик женился всего один раз, по любви, в молодости. При дворе все любили прелестную Августу, называя её то первой красавицей, то темноволосой нимфой. Она, как и сам император, не любила лести, потому с благодарностью принимала похвалы только своему голосу, который сравнивали с журчанием ручья. – Они очень сблизились с Мессалиной, ты не находишь? – Да, ты прав, – ответил Мариан и взял с большого блюда немного фруктов. Он запил их вином и продолжил: – Акта весьма добра ко мне, выказывает своё расположение. Но думается мне, она специально находит моё общество, чтобы повыгоднее представить мне Мессалину. – Каждой здесь хотелось бы выйти замуж за такого человека, как ты. Она, кажется, чиста помыслами, но, думается мне, не против стать придворной, – хмыкнул император. – Да, ты прав. Она мила. Но то, что делает Акта, уже начинает мне надоедать, – сказал Мариан и, чтобы не навлечь на себя гнев императора, сразу же поспешил добавить: – Как охотник выслеживает зверя, так и они выслеживают меня, когда я потеряю бдительность. Но я не только придворный при тебе, повелитель мира, но и стратег и военный. Не зря ведь я хожу с тобой в походы, согласись. – Да, мой друг, – беспечно отозвался император, словно и не услышав слов, сказанных про его жену. Но Мариан знал, что император мог быть злопамятным, и потому он сказал ещё что-то о добродетели Акты, как ловко и ладно она может помочь заблудшим душам, что, видимо, и делает сейчас с Мессалиной. – И всё-таки меня утомляют эти на меня охоты. – Терпение, мой друг, терпение. – Надеюсь, мне его хватит до следующего раза. Рабы вносили в зал новые блюда с невероятными яствами и большие вазы, заполненные снегом, из которых потом вынимали сосуды с вином. Столы ломились от подаваемых кушаний, веселье набирало обороты. Отовсюду на гостей сыпались диковинные цветы и разбрызгивались благовония. – А где Серапион? – спросил через некоторое время Мариан, которому уже успело наскучить это однообразие. Каждый пир проходил вот так, и он предпочёл бы провести это время по-другому, но отказывать приглашению императора было нельзя. – Я слышал, завтра арену будут охранять преторианцы, неужели их бравый предводитель занят делами, связанными с завтрашним зрелищем? – Он сам пожелал, – пожал плечами император, – я не имел на него никакого давления. Но приглашение отправил. В его интересах было прийти. Но он хочет, чтобы эти игры прошли прекрасно. Тем более, он разговаривал с устроителями игр, и они сказали, что среди гладиаторов ходят волнения. – Отчего же? – Представь, многие хотят выступить. Это не те кровопролития, которые были при моих предшественниках, но тоже серьёзное состязание не на жизнь, а на смерть. Множество, если не практически все, из них поляжет завтра. А они хотят. – Они хотят показать себя перед тобой, о сын Аполлона. Может, они думают, что кому-то из них улыбнётся удача. – Если всё так, то эти зрелища могут затянуться на несколько дней. – Тиберий прикрыл глаза, показывая, что не противится этой воле и уступает. Свита, сидевшая рядом и состоящая из нескольких весталок, молодых и прелестных юношей, которые занимали видные посты при своих вышестоящих друзьях, и ближайших придворных императора одобрительно загудела. На лицах их изобразилось раболепное согласие, но вслух никто ничего не сказал. – Они надеются на твою милость, если проиграют поединок, а возможно, рассчитывают попасть в твои любимчики. – Ах нет, у меня уже есть один. Он меня не подведёт. – Если он выйдет завтра на арену, то зрелище действительно будет знаменательным! – Мариан улыбнулся императору и вдруг повернул голову. – О, божественная Акта идёт! И, когда она подошла, прекрасная в своей аметистовой тунике и с венком роз на голове, он начал упрашивать её спеть на радость императора и публики. Ведь всем она была известна не только кротким нравом и добротой, но чудесным голосом, который был дарован ей богами, а потому было преступлением против римского народа им не пользоваться. Под выкрики «о, божественная Августа!» она взошла к императору. Они переглянулись, император махнул ей рукой, прося выйти вперёд. Акта развернулась лицом к ожидавшим в триклинии. С минуту стояла тишина, так что было слышно малейшее дуновение ветерка и шелест опахал и падающих цветов, а потом Акта возвела глаза к потолку, воздела руки и запела под звуки особой, императорской лютни. Женщины ахали, некоторые застывали в порыве неистового восхищения, мужчины смотрели на неё глазами, в которых блестели слёзы. А Акта всё пела, пела и пела, и голос её разносился во все уголки триклиния. *** В первый день игр толпы черни с самого рассвета стояли под воротами, ожидая, когда начнут запускать. Жаркое солнце пекло нещадно, и потому тут и там народу по милости императора раздавались напитки, которые предназначались для раздачи в перерывы между зрелищами. Шум и гомон стоял невыносимый. Люди сбивались группками и смеялись, спорили, что-то бурно обсуждали – в основном делали предположения, кто победит в состязании гладиаторов. Кто-то ставил на ретиариев, кто-то на фракийцев, кто-то на гопломахов, а кто-то и вовсе на бестиариев. Многие ставили на своих любимцев. Несколько позже начали прибывать и гладиаторы с ланистами , их наставниками. Многих гладиаторов римляне, что чернь, что знать, знали в лицо, и потому отовсюду слышались приветствия и пожелания удачи. Гладиаторы махали публике, подмигивали и всячески красовались. Некоторые из них шли без доспехов, только с лёгким оружием в руках, некоторые – совершенно нагие, надев лишь венок из благоухающих цветов. Величавые мощные тела были умащены оливковым маслом, мышцы красиво перекатывались во время движения, и римляне в восхищении наблюдали за процессией. Сейчас все эти люди были воплощением силы, красоты и здоровья, но почти всем вскоре суждено было погибнуть на арене. К этому гладиаторы относились беспечно: каждый из них был уверен, что именно он одолеет соперника. Через несколько часов почти все места были заняты. Настал черёд знати. Сначала появился префект города, а за ним потянулись множество носилок. Драгоценности и позолота сверкали в лучах солнца, белые и цветные одежды радовали глаз богатством ткани, знаки власти и достоинства были видны отовсюду. Народ криками приветствовал знатных сановников, консулов, чиновников. Множество рабов проходили в ворота с носилками своих господ, и казалось, что в цирке совсем не оставалось места. Когда расселась знать, появились преторианцы, шедшие небольшими отрядами. Они разошлись так, чтобы не создавать препятствий для императорских носилок, которые должны были вскоре прибыть. Арена гудела – вносили священных дев Весты; за ними шли жрецы множества храмов. И вот, когда прибыл император в сопровождении Августы и августиан, вся арена взорвалась приветственными криками. Зрители уже были в нетерпении. То и дело по трибунам проходила волна – это повёртывались и оглядывались на императора зрители. Белые туники сверкали внизу, точно морская пена, из которой вышла сама Афродита – то были знатные граждане, облачённые в роскошные одежды. Золото и драгоценные камни поблёскивали под солнечными лучами, точно диковинные ягоды. Тысячи голов выше чернели, точно море. Толпа заревела, когда префект города подал знак платком, что пора начинать. Чтобы раззадорить зрителей, начали с демонстрационных боёв. Под мелодичные звуки лютней и флейт на арену вышли два бойца, и по амфитеатру прокатились возгласы восхищения. Они подняли деревянные, неострые мечи и начали свой неторопливый ненастоящий бой, больше похожий на танец. По амфитеатру прокатывались восторженные возгласы: это люди высказывали своё восхищение красивому движению или позе. Гладиаторы старались принять наиболее выгодную позу, чтобы показать свои мышцы или мастерство владения тяжёлым деревянным мечом. Их тела блестели от масла, солнце играло на их железных шлемах, и казалось, что это состязаются в неторопливом танце сами боги. Потом начались состязания варваров, привезённых с Севера и Юга, с дикими зверями. Их держали голодными несколько дней, чтобы они были свирепее. Бой был недолгим, и зрители, с жадностью наблюдавшие за беспорядком на арене, наконец-то получили крови. Звери рвали бойцов, которые дрались друг с другом, те пытались заколоть зверей, и всё это смешивалось в один кровавый поединок. Когда всё был кончено, трупы начали поспешно утаскивать с арены и засыпать пятна крови песком, чтобы выпустить новых бойцов. Такие поединки устраивались скорее для черни и простого народа, потому как знатные римляне либо вовсе не смотрели на арену, якобы не интересуясь происходящим, либо поглядывали на неё скучающе и с равнодушным отвращением. Им предстояло выждать ещё несколько боёв «для простых смертных», прежде чем начнутся действительно интересные зрелища. – Как скучно здесь! – воскликнул Публий Авр, наблюдавший из своих носилок за творящимися на арене бесчинствами. – Я желаю поставить пару сот сестерциев на своего любимца, но сделать это я смогу не скоро. – Лучше отдай их мне, – усмехнулся Мариан, сидящий подле императора и ранее беседовавший с ним. – Наш Нарцисс вмиг одолеет твоего Фламму. – Не говори за него раньше времени. – Авр закатил глаза и поправил тунику. – Кто знает, как обернётся бой. – Я тоже желаю сделать ставку, – сказал император. – Я всегда ставлю на моего Нарцисса – и он выигрывает. Никто не ответил ему, что гладиатор бьётся насмерть, потому что знает, что император ставит именно на него, и знает также, что из-за этого у него нет права на ошибку. Он должен выжить любой ценой. Серапион, стоящий за спиной императора, молчал и только обводил всех глазами. Он наблюдал за своими преторианцами, которые серьёзно стояли в проходах и у выходов, охраняя всеобщее спокойствие. Когда последнее пятно крови было присыпано песком и душистыми листьями шафрана, на песок арены вышли новые бойцы. Это были андабаты. Их было много, несколько десятков, они неуклюже толпились и поворачивались то в одну сторону, то в другую, ничего не видящие. Одеты они были в кольчуги и шлемы без прорезей для глаз. У каждого в руке был гладиус и щит. Они должны были биться вслепую на потеху публике, которая уже замерла в предвкушении начала. – Ну что же, – пробормотал Тиберий, бездумно перебирая пальцами своё алмазное ожерелье, наблюдая, как первый андабат заносит меч, а мастигофоры подталкивают гладиаторов поближе друг к другу, чтобы им удалось сойтись и начать бой, – пусть бьются. В конец концов, пусть народ отдохнёт и порадуется. – Ты как всегда делаешь правильные выводы из своих умных мыслей, о император! – сказал Флавий, которого свита поддержала одобрительным гулом. – Если бы я не делал правильные выводы из своих умных мыслей, дорогой мой Флавий, то, быть может, – тут император весело усмехнулся, – я и не был бы императором. – Что же станет с нами, когда ты с летами станешь ещё мудрее? – поинтересовался Мариан. – А вот это мне неизвестно. На всё воля богов. Подайте мне вина! Раб услужливо подал заполненный терпким вином кубок на широком красивом подносе, и император взял его своей изящной рукою. Акта, сидящая подле него, расправила складки своей туники и принялась скучающе оглядывать амфитеатр. Несколько бойцов на арене сражались, лилась кровь. Стучали доспехи, когда андабаты сталкивались, мечи лязгали о щиты, сверху слышали подбадривающие или сбивающие с толку крики. Кто-то бросал щит и наваливался на противника с одним лишь гладиусом и, вцепившись в него левой рукой, которой отбросил щит, старался заколоть насмерть. Многие уже лежали на песке бездыханные, последние пары сражались до того отчаянно, что зрители начинали делать ставки, хотя обычно в начале никто старался этого не делать. Когда андабатов осталось только лишь двое, мастигофоры дотолкали их друг до друга, и те столкнулись с оглушительным грохотом. Один упал замертво, измученный и изрезанный в битве, а второй остался нетвёрдо стоять на ногах, но слабо дёргал рукой, в которой сжимал гладиус. Прозвучал сигнал к окончанию боя, победитель поковылял на выход, уступая арену мальчикам с граблями, которые принялись зачищать пятна крови. Служители уносили трупы. Этих гладиаторов, андабантов, никто особо не щадил и не печалился о них, потому как лица их были закрыты, и никто не знал, кто скрывается под шлемом. Наверняка это военнопленный или осуждённый, прошедший гладиаторскую школу и пытающийся накопить денег, или раб, который хочет выкупить себя у хозяина. – Авр, ты хотел сделать ставку. Возьми эту табличку и запиши свои сестерции. – Ах, выходят! – Акта даже приподнялась со своего места, силясь разглядеть, что происходит на арене. Настало время серьёзных боёв. На арену вышли гладиаторы, красивые, радостные, пышущие силой. Они сделали круг по арене и остановились перед амфитеатром в том месте, где на возвышении, в особой ложе сидел император. – Ave caesar imperator! Morituri te salutant! – единым хором заговорили гладиаторы, вскинув вверх правые руки и обратя свои лица к императору. Это произнесённое нараспев приветствие потонуло в оглушительных рукоплесканиях и криках. Амфитеатр неистовствовал, чернь на самых верхах визжала от восторга. Гладиаторы дождались специального жеста и поспешно, ровным строем ушли в подтрибунные помещения, дожидаться своего выхода. На арене остались два бойца, которым предстояло открывать игры. Император обратился к Мариану, испытующе глядя на него. – Ну что, готов сделать ставку? – Ставку делает тот, кто уверен в своей победе, – отвечал Мариан, отрывая от грозди виноград. – Я же уверен в твоей. – Я тоже уверен, – словно сам себе сказал император и записал на свою особую табличку количество сестерциев. – Кто-то поставит против меня? Сумма смешная, просто чтобы поучаствовать во всеобщем веселье! – Сто сестерциев на Фламму. – Первая победа? – Да. Авр недобро улыбнулся и делано аккуратно вписал свою ставку на табличку. Мариан переглянулись с Флавием, и последний заметил: – Я поставлю двести на победу Фламмы в первом бою, и ещё столько же на то, что он проиграет Нарциссу, когда их сведут вместе. Запишите мою ставку. – Можешь сразу отдать свои сестерции мне, – повторил Авр слова Мариана, обращаясь к Флавию. – Этот исход маловероятен. – Успокойся, Авр, – сказал Серапион, наконец усаживаясь рядом со всеми. – Лучше обрати свой взор на арену, гладиаторы сейчас сойдутся. И действительно, едва Серапион договорил, как над ареной и амфитеатром прокатился звучный вой трубы, предвещающий начало боя. Акта подалась вперёд и приложила к глазу отполированный изумруд, чтобы лучше разглядеть бойцов. Пусть императорская ложа и занимала самое выгодное расположение, и видно было отовсюду, ей особенно нравилось всматриваться в лица, если те были не были скрыты шлемами. Первыми на арене оказались гопломах и фракиец – им позволили, как первой бьющейся паре, выступать на арене в одиночку. Доспехи и защита у них была почти одинаковая, и те, кто смотрел такие игры первый раз, их отличали только по щитам: у гопломаха он был большой, вытянутый и гнутый, как у легионеров, а у фракийца – небольшой, тоже гнутый, по форме больше напоминающий квадрат, нежели прямоугольник. На секунду всё затихло на арене, а потом кто-то выкрикнул: – Убей его, клянусь Геркулесом! И фракиец бросился на гопломаха с яростью дикого зверя. Гладиаторы столкнулись, кто-то занёс кинжал, который ударил по щиту с противным скрипом. Зрители кричали, и шум от них стоял такой, что почти перекрывал звон оружия. Гладиаторы то кружили друг вокруг друга, то сплетались в смертельной схватке, то кололи друг друга кинжалами, да так яростно и сильно, что порой срезали куски незащищённой плоти, которые тихо падали в песок. Кровь мгновенно впитывалась. И вот один из них, фракиец, потерял щит. Он огляделся, выдумывая, с какой стороны лучше напасть, и вдруг кинулся на своего противника, который уже опускал на него свой щит. Фракиец оказался сбит с ног и распластан на песке. Недолго думая, гопломах оседлал его могучее тело, сдвинул шлем и одним движением вонзил кинжал тому в горло по самую рукоять. С арены он ушёл победителем. – Достойная победа, – сказал Серапион, пока на арену выходили новые гладиаторы. – Видишь ли ты Нарцисса, небесный? – Вижу, – отозвался император, не отрывая взгляд от гладиаторов, выстроившихся отрядами на песке, который уже зачистили от крови и трупа. – Я не знаю, на кого ставить, я хочу на всех, но так не допускается правилами, – пожаловалась Акта. – Отчего нельзя? – Тебе можно, дорогая моя Агриппа, – улыбнулся император. – Но спор этот будет только наш с тобой. – Тиберий, великий, смотри. Твой боец готовится. Император обратил взор на арену. Оттуда, из общего строя, на него смотрел его гладиатор. Он молча улыбался лёгкой праздной улыбкой, словно не он сейчас должен был выйти на смертельный бой. По происхождению он был римлянином и когда-то занимал видный пост при дворце, но императору донесли, что тот участвовал в заговоре против него. Правда была до сих пор неизвестна, но Тита Павла Феликса всё равно осудили и по приказу императора приговорили к арене . Теперь Феликс выступал под именем Нарцисс, и, на удивление, завоёвывал всё бóльшую популярность не только среди черни, но и среди знати. Многие его недоброжелатели, злорадствующие его судьбе, едва ли не разорились, ставя на его соперников целые состояния. Нарцисс выступал как ретиарий . Это был не самый престижный вид гладиатора, поскольку римляне ценили использование традиционного оружия и защиты, чего у ретиария не было. Император спокойно смотрел в глаза Нарцисса, пока тот улыбался. Потом не выдержал и отвёл глаза. Мариан следил за Нарциссом в эту секунду и успел заметить, как его улыбка угасла, превратившись на секунду в гримасу. Он вновь сделался серьёзен. Смотрители распределяли гладиаторов в пары. Когда распределение кончилось, прозвучал гонг и начался общий бой. Зрители участвовали в нём всей душою, сердцем, руками: хлопали, кричали, свистели, топали и подстрекали дерущихся. Император смотрел, как льётся и впитывается в песок кровь и падают могучие прекрасные тела, и ничего не шевелилось в его душе. Нарцисс и впрямь был сильным гладиатором. Не обделённый физически, за несколько лет в гладиаторской школе он смог набрать ещё больше мышц, и сделался и вовсе красавцем. Всё его тело покрывали многочисленные шрамы, один пересекал даже лицо. Умащенный маслом так, чтобы его восхитительное рельефное тело предстало во всей красе, он казался богом. Движения его были так быстры, а удары так яростны, что он казался сошедшей с древних фресок фурией. На арене оставалось всё меньше гладиаторов, выжившие шагали уже по трупам, не разбирая дороги. Вот рухнул на песок воинственный фракиец Фламма, не выдержав натиска мурмиллона , и гребень в форме рыбы на шлеме его победителя ходил вверх-вниз, точно по морским волнам, когда мурмиллон яростно всаживал гладиус в грудь противника. Торс его и руки были в крови. Он огляделся, ища глазами соперников, и взгляд его наткнулся на последнего оставшегося на арене гладиатора – ретиария Нарцисса. Нарцисс пытался вытащить свой трезубец из горла поверженного им только что секутора , но зубья вошли настолько глубоко, что застряли. Тогда Нарцисс голыми руками разодрал уже мёртвое горло, выдернул свой трезубец и поднялся, окровавленный и взмокший. Несмотря на усталость, он двигался легко и изящно, сохраняя свою знаменитую быстроту движений. Совершенно нагой, только в набедренной повязке, он принялся кружить вокруг мурмиллона. Они остались на арене вдвоём. Рабы тихонько оттаскивали трупы, которые лежали ближе всего к воротам, чтобы освободить место для поединка. Песок уже настолько пропитался кровью, что походил на тёмно-бордовую кашу. Нарцисс выпустил сеть, которую сжимал собранной в кулаке, и принялся размахивать ею, продолжая кружить вокруг мурмиллона. Этим он давал себе время на отдых и раздумья. Нарцисс судорожно прикидывал, когда лучше использовать маленький кинжал, заткнутый за набедренную повязку, и использовать ли его вообще. В фигуре мурмиллона было что-то жуткое и страшное, так тупо он поворачивался за ним, следя маленькими глазками, которые едва было видно из-за решётки шлема. Тихо позвякивали серебряные грузики на сети, ноги гладиаторов с хлюпающим звуком врезались в кровянистый густой песок. Зрители немного притихли, уже насытившиеся кровью и зрелищем, и потому с замиранием сердца следили за последним на сегодня поединком гладиаторов. Исход этой битвы определял победителя. Мурмиллон прикрывался щитом, так что видна была только золотая рыба на гребне его шлема, но ретиарий без устали напрыгивал на него, нанося удары. Пару раз слышался скрежет трезубца о щит или пустой удар гладиуса, который лишь попадал в песок. Вдруг Нарцисс сделал выпад, накинув сеть сверху, и полоснул противника по ногам, сразу же отпрыгнув в сторону. Мурмиллон припал на колено, но не упал и от сети увернулся. Его ногу рассекали три кровавые полосы, кровь полилась на песок. Ретиарий был близко, и мурмиллон резко кинулся в сторону, застав того врасплох, и занёс свой сверкающий гладиус для финального удара. По амфитеатру прокатились крики ужаса. Это кричали те, кто ставили огромные суммы на победу того или иного гладиатора. Всем хотелось, чтобы тот, на кого они ставили, одолел соперника. Кто-то мог потерять сестерции, кто-то лошадь, а кто-то и целое имение. – Наступай! – Крови! – Назад! – Бей! Неистово кричали с трибун на разные голоса, и гладиаторы послушались. Сейчас всё должно было решиться. Своей пролитой здесь кровью они наполнят чьи-то карманы и кубки золотом, какая-то невеста обмокнёт в неё свою свадебную заколку, а больной выпьет каплю с ложки, чтобы побороть свой недуг. Император наблюдал за исходом боя так внимательно, будто за настоящим боем своих войск со злейшими врагами. Мариан и Флавий, бледные и безмолвные, так и замерли в своих носилках, глаза их были прикованы к арене. Император отпил вина. Мурмиллон метнул гладиус в ретиария, и тот не успел увернуться – меч вонзился ему в бедро да так и застрял в плоти. Не теряя времени, чтобы извлечь поразивший его меч, Нарцисс из последних сил швырнул свою сеть. Лицо его искажала гримаса не боли, но ярости, он свирепо, прямо так, с мечом в ноге, бросился на попавшего под сеть мурмиллона и повалил того на земь. Своим трезубцем он прижал шею побеждённого к влажному песку арены и обернулся к императорской ложе. Народ бесновался. Всё вокруг дрожало от криков и рукоплесканий, казалось, что даже веларий издавал низкий дребезжащий гул. Часть зрителей хотела для мурмиллона пощады, часть делала знак смерти, но Нарцисс смотрел только на императора. В наступившей абсолютной тишине император вытянул вперёд руку и, подождав несколько долгих секунд, медленно обратил большой палец вниз. Тогда Нарцисс ловко выдернул из своей ноги гдадиус и откинул его. Встал коленом на грудь соперника и, сдвинув его широкий шлем, трезубцем пробил ему горло, пригвождая тем самым к песку. Свежая кровь окропила его лицо, шею и руки. Он поднялся на ноги. Весь мокрый от крови и пота, с налипшим на могучий торс песком, он оглядывал арену взглядом победителя. Со всех сторон доносился восторженный рёв. Нарцисс нашёл взгляд императора и поднял руку в знак повиновения владыке. Его окровавленная ладонь блестела, словно вся покрытая драгоценными каменьями; чужая и собственная кровь лилась вниз по поднятой, не защищённой наручем руке. Потом Нарцисс выдернул свой трезубец из горла поверженного мурмиллона, подобрал сеть и, тяжело дыша и прихрамывая, медленно и торжественно совершил по арене круг почёта. – Молодец, – тихо сказал император Нарциссу, когда надевал на его голову лавровый венок победителя. Но Нарцисс угрюмо молчал и смотрел императору в глаза. В них венценосный Тиберий Терций Цезарь Август Германик не смог прочитать ничего, кроме злости и желания поскорее его покинуть. – Иди, Нарцисс. Иди, мой победитель. Император протянул руку, позволяя гладиатору уйти. Тот ещё недолго стоял и смотрел на него, потом развернулся и ушёл. Наблюдавший за этой сценой Серапион подумал, что не зря этот гладиатор выбрал имя Нарцисс. Императору не стоило поступать так с этим человеком, не стоило судить невиновного. Ведь расплата приходит внезапно. А император слишком любил и ценил этого гладиатора, чтобы всерьёз ждать от него мести. «Очень и очень зря», – подытожил свою мысль Серапион. Он принялся понукать своих рабов догонять носилки Флавия и Мариана. Им надо было кое-что обсудить.