глава (18). “осколки в целое.”

Самолёт шёл на посадку, и Петербург открывался под крылом медленно, как книга, которую перелистывают, чтобы найти нужную страницу. Сначала — серое, тяжёлое небо, потом — лента Невы, потом — крыши, шпили, трубы, и наконец — бетонная полоса аэродрома, по которой мы катились всё медленнее, медленнее, пока не замерли совсем. Я сидела у окна, и Дэвид держал меня за руку. Всю дорогу он молчал, только иногда сжимал пальцы, проверяя, здесь ли я, не исчезла ли. Я не исчезала. Я была здесь, чувствуя, как сердце постепенно перестраивается с лондонского ритма на петербургский — более медленный, более тяжёлый, но такой родной. — Вернулись, — сказала я, когда самолёт остановился. — И то верно, — ответил он. В его голосе не было грусти. Было спокойствие. То самое, которое приходит, когда перестаёшь бежать и начинаешь просто идти. Дома нас ждала тишина. Не та, гнетущая, от которой хотелось выть, а другая — уютная, тёплая, как плед, которым укрываешься в холодный вечер. Мы вошли в квартиру, и я увидела, что на столе стоит ваза с цветами — белыми хризантемами, которые Дэвид купил перед отъездом, но забыл поставить в воду. Они засохли, но всё ещё пахли, и этот запах смешивался с запахом дома, создавая что-то новое, наше. — Нужно выбросить, — сказала я, подходя к столу. — Не нужно, — он остановил меня. — Пусть постоят. Ещё немного. — Они мёртвые. — Но красивые. Как память. О том, что мы уезжали и вернулись. Я посмотрела на него. Он стоял в проёме кухни, в дорожной одежде, с чемоданом в руке, и улыбался. И в этой улыбке было что-то от того мальчишки, который мечтал о рыжей собаке и доме с большими окнами. — Ты изменился, — сказала я. — Ты изменила меня. — Это хорошо? — Лучше не бывает, — тихо усмехнулся он. Мы разобрали вещи, приготовили ужин, сели на диван. За окном темнело, и в этой темноте зажигались фонари, один за другим, как звёзды, которые спустились на землю. — Дэвид, — сказала я, когда мы доели. — Мм? — Помнишь, ты хотел собаку? Рыжую дворнягу? — Помню. — Завтра поедем в приют. Если хочешь. — Хочу, — он улыбнулся, и в его глазах загорелся тот самый свет, который я видела в лесу, когда мы говорили о Джульке. — Очень хочу. Утром мы поехали в приют. Он находился на окраине, в старых, ещё довоенных постройках, где когда-то была конюшня, а теперь — вольеры с собаками. Нас встретила женщина с усталым, но добрым лицом, провела внутрь, и я увидела их — десятки пар глаз, смотревших на нас с надеждой и страхом. — Вы кого-то ищете? — спросила она. — Мы не знаем, — ответил Дэвид. — Мы просто… хотим кого-то, кто нас выберет. Женщина улыбнулась, кивнула, повела нас дальше. Мы шли мимо клеток, и собаки лаяли, виляли хвостами, тыкались носами в решётки. Но Дэвид шёл мимо, не останавливаясь, и я чувствовала, что он ищет что-то, что нельзя увидеть глазами. В последнем вольере, в самом углу, сидела она. Маленькая, рыжая, с белыми лапами и большими, грустными глазами. Она не лаяла, не виляла хвостом. Просто сидела и смотрела на нас. — Это Джулька, — сказала женщина. — Её нашли под мостом, замёрзшую, больную. Мы выходили, но она никого к себе не подпускает. Боится. — Можно мы побудем с ней? — спросил Дэвид. Женщина кивнула, открыла вольер, оставила нас. Дэвид присел на корточки, протянул руку. Собака не двинулась, только смотрела, и я видела, как в её глазах борются страх и надежда. — Джулька, — тихо сказал он. — Мы к тебе. Насовсем. Она сидела, не двигаясь, и я думала, что сейчас она отвернётся, спрячется, зарычит. Но она сделала другое. Она встала, медленно, неуверенно, подошла, понюхала его руку. И лизнула пальцы. Дэвид засмеялся — тихо, счастливо, и я поняла, что мы нашли её. Или она нашла нас. Джулька ехала домой на заднем сиденье, свернувшись калачиком на моём пальто, и я смотрела, как Дэвид то и дело поглядывает в зеркало заднего вида, проверяя, не испугалась ли она, не холодно ли ей. — Ты будешь хорошим отцом, — сказала я. — Отцом? — он удивился. — Для неё. Для Джульки. — А для наших детей? — спросил он, и в его голосе было что-то такое, отчего у меня перехватило дыхание. — Будешь. Самым лучшим. Он ничего не ответил, только сжал руль, но я видела, как он улыбается. Дома мы устроили Джульке угол у батареи, постелили старое одеяло, поставили миски. Она обошла квартиру, обнюхала каждый угол, потом вернулась, легла на своё место и уснула. Сразу, без снов, как будто наконец-то поняла, что можно не бояться. — Она спит, — сказал Дэвид, глядя на неё. — Как ребёнок. — Мы будем о ней заботиться. Всегда. Я подошла, обняла его, и мы стояли так, глядя на спящую собаку, на заснеженный двор за окном, на город, который больше не был нам врагом. Через несколько дней Дэвид сказал, что хочет съездить на могилу Елены. Мы купили цветы — белые хризантемы, как она любила, — и поехали на кладбище. Оно было старым, заснеженным, с покосившимися крестами и редкими, ухоженными могилами, за которыми ухаживали те, кто помнил. Мы нашли её не сразу. Памятник был маленьким, скромным, с выбитыми именами: Елена Воронцова, урождённая Крылова. Рядом — пустое место, которое, наверное, когда-то предназначалось для Петра. Но он лежал на другом кладбище, в одиночестве, как того заслуживал. Дэвид поставил цветы, и мы долго стояли молча. Ветер шумел в ветвях старых лип, и где-то далеко лаяла собака, и было тихо, и грустно, и светло. — Мама, — сказал Дэвид, и голос его дрогнул. — Мы пришли. Я и Валери. Анастасия вышла замуж. Она счастлива. Я тоже. Спасибо тебе. За ключ. За надежду. За то, что не сдалась. Он помолчал, потом достал из кармана маленький, завёрнутый в ткань предмет. Развернул. Это была та самая фарфоровая кукла — маленькая, которую Сергей спрятал в тайнике. Копия «Леди Элеоноры». — Я хочу, чтобы она была с тобой, — сказал он, ставя куклу к подножию памятника. — Чтобы вы были вместе. Ты и он. И та, другая кукла, большая, которая теперь в музее. Чтобы никто больше не мог вас разлучить. Я стояла рядом, слушала, и слёзы текли по моим щекам, и я не вытирала их. Это были хорошие слёзы. Слёзы освобождения. Вернулись мы уже в сумерках. Джулька встретила нас у двери, виляя хвостом, и Дэвид наклонился, погладил её, и она лизнула его в щёку, и он засмеялся, и я засмеялась вместе с ним. — Ты как? — спросила я. — Хорошо. — Он выпрямился, посмотрел на меня. — Я чувствую, что она нас слышит. Что она там, где хотела быть. С ним. — Ты веришь в это? — Верю. Потому что иначе нельзя. Нельзя жить, не веря, что те, кого мы любим, нас видят. Я обняла его, и мы стояли в коридоре, обнявшись, и Джулька терлась о наши ноги, и было тепло, и было хорошо. Ночью я проснулась оттого, что Дэвид не спал. Он сидел на краю кровати, смотрел в окно, и в лунном свете его лицо было бледным, сосредоточенным. — Что случилось? — спросила я. — Ничего. — Он повернулся ко мне. — Я думал о том, как много мы прошли. И как мало нам осталось. — Что значит — мало? — Не в смысле времени. В смысле… войны. Осталось только одно. Сделать тебя счастливой. Я села, придвинулась к нему. — Я уже счастлива. — Я знаю. Но я хочу, чтобы это было официально. Чтобы ты была моей женой. Чтобы весь мир знал, что ты — моя. А я — твой. Он встал, подошёл к комоду, достал маленькую бархатную коробочку. Я не знала, когда он её купил. Может быть, в Лондоне. Может быть, раньше. Он открыл её, и я увидела кольцо — тонкое, серебряное, с маленьким, прозрачным камнем, который переливался в лунном свете. — Это гагат, — сказал он. — Такой же, как в кулоне Анастасии. Камень тех, кто потерял и нашёл. Я хочу, чтобы ты носила его. Как знак того, что мы нашли друг друга. И больше никогда не потеряем. Он встал на колено. Прямо на полу, в лунном свете, с этим кольцом в руке, и я смотрела на него и не могла дышать. — Валери Ланская, — сказал он. — Ты выйдешь за меня? Не потому, что мы прошли через войну. Не потому, что мы нужны друг другу. А потому, что я люблю тебя. Всю. С твоими трещинами, с твоими шрамами, с твоим прошлым. Я люблю тебя, и хочу, чтобы ты была моей женой. Навсегда. Я смотрела на него, на его серьёзное, сосредоточенное лицо, на его руки, которые чуть дрожали, и чувствовала, как слёзы текут по щекам, и не могла вымолвить ни слова. — Валери? — в его голосе появилась неуверенность. — Да, — выдохнула я. — Да, да, да. Он надел кольцо мне на палец, и я смотрела, как оно блестит в лунном свете, как этот маленький камень отражает всё, что мы прошли, всё, что мы нашли, всё, что у нас будет. — Ты плачешь, — сказал он. — Я счастлива. — Я тоже. Он поднялся, обнял меня, и мы стояли так, глядя, как луна плывёт по небу, заливая комнату серебряным светом. Джулька спала на своём месте, и в её сне, наверное, бегала за мячом или гонялась за кошками, и это было так просто, так обычно, так правильно. — Дэвид, — сказала я. — Что? — Я хочу, чтобы у нас была свадьба. Не большая, как у Анастасии. Маленькая. Только мы, Рита, Анастасия с мужем, может быть, Брагин, если захочет. — И Джулька, — добавил он. — И Джулька, — рассмеялась я. — И чтобы было солнце. И чтобы мы гуляли по набережной, и чтобы все смотрели на нас и думали: «Какие счастливые». А мы будем счастливыми. Потому что мы есть. Потому что мы вместе. Он поцеловал меня, и я чувствовала, как его губы, его руки, его тело говорят то, что не уместить в слова. И я отвечала. И мы были вместе. И это было начало. Утром я проснулась от лая. Джулька стояла у двери, виляя хвостом, и требовала выгула. Дэвид уже оделся, стоял в куртке, с поводком в руке, и смотрел на меня с той самой улыбкой, которая появлялась у него только дома. — Идёшь? — Иду. Мы вышли на улицу. Город просыпался, и в его пробуждении было что-то новое — не суетливое, не тревожное, а медленное, как разворачивание цветка. Снег таял, и с крыш капало, и где-то вдалеке играла музыка, и всё это было нашим. Джулька бегала по дорожкам, обнюхивая сугробы, и Дэвид смотрел на неё, и я смотрела на него, и мы шли по набережной, держась за руки, и кольцо на моём пальце блестело на солнце. — Валери, — сказал он, когда мы остановились у перил, глядя на Неву. — Что? — Ты знаешь, о чём я думаю? — О чём? — О том, что когда я был маленьким, у меня не было ничего. Ни дома, ни семьи, ни будущего. А теперь у меня есть ты. И Джулька. И сестра. И дом. И я думаю: как я заслужил это? — Ты заслужил, — ответила я. — Ты боролся. Ты не сдался. Ты нашёл правду. И себя. — Я нашёл тебя, — поправил он. — Ты и есть моя правда. Мы стояли на набережной, глядя, как по Неве плывут льдины, как солнце пробивается сквозь облака, как город просыпается и начинает свой новый день. И в этом дне было всё — прошлое, которое мы отпустили, настоящее, в котором мы были, и будущее, которое мы строили. — Дэвид, — сказала я. — Мм? — Я люблю тебя. — Я знаю, — улыбнулся он. — Я тоже. Через неделю мы получили письмо от Анастасии. Она писала, что они с Уильямом прилетят в Петербург в мае, на нашу свадьбу, что она хочет быть свидетельницей, что Уильям привезёт виски, а она — платье, которое выбрала для меня в Лондоне. — Какое платье? — удивилась я. — Я не говорила ей… — Я попросил, — сказал Дэвид. — Она знает твой вкус. Она сказала: «Валери нужен не белый цвет. Ей нужен цвет неба. Того, которое бывает в Петербурге после дождя». Я рассмеялась. — Она поэт, как и ты. — Мы все поэты, когда любим. Май пришёл неожиданно, как это всегда бывает в Петербурге. Вчера ещё был снег, а сегодня — солнце, зелень, и Нева, наконец, освободилась ото льда, и по ней шли корабли, и в городе пахло сиренью. Свадьба была маленькой. В старом особняке на Петроградской, где когда-то жил Воронцов, но который теперь принадлежал городу и был отдан под музей. Мы не хотели венчаться в церкви, но хотели, чтобы рядом были те, кто нам дорог. Рита пришла в синем платье, которое, как она сказала, «лежало в сундуке тридцать лет, ждало своего часа». Брагин приехал с цветами, и я видела, как он смотрит на Дэвида, как хочет что-то сказать, но не решается. Анастасия была в лёгком, летящем платье, с кулоном на шее, и её муж Уильям держал её за руку, и они улыбались. Я стояла перед зеркалом в той самой комнате, где когда-то Воронцов показывал мне свою коллекцию, и смотрела на себя. Платье было цвета петербургского неба — бледно-голубое, с серебряной нитью, и оно струилось, как вода. Кольцо на пальце блестело, и в его камне отражался свет. — Ты готова? — спросила Анастасия, заходя в комнату. — Готова, — ответила я. — Я никогда не была так готова. Мы вышли. Дэвид стоял у окна, в светлом костюме, с цветком в петлице, и когда он увидел меня, его лицо осветилось той самой улыбкой, ради которой стоило жить. — Ты прекрасна, — сказал он. — Ты тоже, — ответила я. Мы стояли перед небольшим столом, где лежали наши кольца — простые, серебряные, без камней, только с гравировкой: «Вместе». Рита, которая была нашей свидетельницей, держала их в руках, и её голос, обычно сухой и резкий, дрожал. — Я не умею говорить красиво, — сказала она. — Но я скажу: вы прошли через ад. Вы вышли. Вы нашли друг друга. Это дороже любых слов. Мы обменялись кольцами. Дэвид взял мои руки в свои, и я чувствовала, как его пальцы дрожат. — Валери, — сказал он. — Я обещаю тебе, что буду рядом всегда. В горе и в радости, в болезни и в здравии, пока смерть не разлучит нас. И даже после. Я обещаю, что никогда не позволю тебе снова утонуть в темноте. И если темнота придёт — мы будем в ней вместе. Светить друг другу. Я смотрела на него, и слёзы текли по моим щекам, и я не вытирала их. — Дэвид, — сказала я. — Я обещаю тебе, что буду твоим домом. Куда бы мы ни пошли, что бы ни случилось — я буду там, где ты. Я обещаю, что никогда не позволю тебе снова стать одиноким. И если мир будет против нас — мы будем против мира. Вместе. Мы поцеловались, и в этом поцелуе было всё — и прошлое, которое мы отпустили, и настоящее, в котором мы были, и будущее, которое мы строили. Вечером был ужин. Мы сидели за большим столом, и Рита рассказывала истории о своей работе в морге, от которых Уильям бледнел, а Анастасия смеялась. Брагин поднял тост: — За Елену. За Сергея. За тех, кто не дожил. И за вас — кто дожил. Кто победил. Кто нашёл. Мы выпили, и я чувствовала, как тёплое вино разливается по телу, и как Джулька, которая сидела под столом, лижет мои ноги, и как Дэвид держит меня за руку, и как это — счастье. Ночью мы вернулись домой. Джулька сразу улеглась на своём месте, а мы вышли на балкон, смотреть на город. Он горел огнями, и в этих огнях было что-то тёплое, уютное, почти домашнее. — Ты счастлива? — спросил Дэвид. — Да, — ответила я. — А ты? — Я никогда не был так счастлив. Он обнял меня, и мы стояли так, глядя на Неву, на мосты, на шпили соборов, на город, который был для нас всем — и врагом, и другом, и полем битвы, и местом встречи. — Дэвид, — сказала я. — Что? — Я больше не слышу шёпота. Совсем. — Я тоже. — Он поцеловал меня в макушку. — Потому что мы сами стали голосом. Тем, который говорит: «Всё хорошо. Мы дома». Я прижалась к нему, чувствуя его тепло, его руки, его дыхание. И в этой тишине, в этом городе, в этом человеке я нашла то, что искала всю жизнь. Не правду, не справедливость, не месть. А просто — дом. — Добро пожаловать домой, — сказал Дэвид. — Я уже дома, — ответила я. — С тобой.

⤛ ⤜ ✽ ⤛ ⤜

Мы не стали убирать со стола. Пусть тарелки остаются, пусть недопитые бокалы стоят, пусть цветы в вазе увядают медленно, как память о тех, кто был с нами сегодня. Дэвид сказал, что в этом есть что-то правильное — не заметать следы праздника, не прятать его в шкаф, как ненужную вещь, а просто позволить ему быть. Быть здесь, в этой комнате, в этих стенах, которые теперь были нашими. Я сидела на подоконнике, завернувшись в его пиджак, и смотрела, как он ходит по квартире, собирая разбросанные вещи. Джулька спала на диване, свернувшись калачиком, и в её сне, наверное, было что-то очень хорошее — она улыбалась во сне, и её лапы дёргались, будто она за кем-то бежала. — Ты не устала? — спросил Дэвид, останавливаясь напротив. — Нет, — ответила я. — А ты? — Я счастлив. Усталость здесь не при чём. Он подошёл, встал рядом, и мы вместе смотрели на город. Огни горели ровно, спокойно, и в их свете Нева казалась не чёрной, а тёмно-синей, как небо в ясную ночь. — Знаешь, — сказал он. — Я думал, что после всего этого буду чувствовать пустоту. Что, когда правда найдена, враги наказаны, сестра замужем, а я женат, внутри останется только… тишина. А оказалось, тишина — это не пустота. Это полнота. Просто другая. Я повернулась к нему, провела рукой по его щеке, чувствуя лёгкую щетину. — Ты боялся, что без войны перестанешь быть собой? — Да. Я думал, что моя жизнь — это только погоня. Что без неё я — никто. — А теперь? — Теперь я знаю, что моя жизнь — это ты. И Джулька. И наш дом. И иногда — письма от Анастасии. И поездки к Рите. И прогулки по набережной. Это больше, чем я когда-либо мог себе представить. Он поцеловал меня, и я чувствовала, как его губы пахнут вином и чем-то ещё — может быть, счастьем. Мы легли поздно. Джулька, которая обычно спала на своём месте, сегодня забралась на кровать и устроилась у наших ног, и мы не стали её прогонять. Пусть будет. Пусть чувствует, что она дома. — Валери, — сказал Дэвид, когда свет погас. — Что? — Я хочу, чтобы у нас были дети. Не сейчас, может быть. Но когда-нибудь. — Я тоже хочу. — Я придвинулась ближе, чувствуя его тепло. — Я никогда не думала об этом раньше. Думала, что не заслуживаю. — Ты заслуживаешь всё. Самый лучший дом, самых счастливых детей, самую долгую жизнь. — С тобой, — добавила я. — С тобой, — ответил он. Мы лежали в темноте, слушая, как Джулька сопит в ногах, как за окном шумит ветер, как где-то далеко, наверное, на Невском, ещё гуляют люди, не зная, что в этой маленькой квартире на Малой Посадской двое людей только что начали новую жизнь. — Дэвид, — сказала я. — Мм? — Ты помнишь ту ночь, когда мы убежали от Воронцова? Когда ты закрыл меня собой? — Помню. — Я тогда подумала: если я умру, то умру счастливой. Потому что была рядом с тобой. Потому что ты был рядом со мной. — Не смей умирать, — он обнял меня крепче. — Мы будем жить долго. Очень долго. И умрём в один день. Старыми, в своей постели, в окружении детей и внуков. — И Джульки, — добавила я. — И Джульки, — засмеялся он. — Хотя она, наверное, будет уже на радуге. Я засмеялась, и он засмеялся, и мы смеялись в темноте, как дети, которые нашли что-то очень смешное и не могут остановиться. Утром я проснулась от того, что кто-то лижет мою руку. Джулька стояла на кровати, виляя хвостом, и смотрела на меня с немым вопросом: «Ну что, вставай уже, сколько можно?» Дэвид спал, его рука тяжело лежала на моём животе, и я не хотела его будить. Осторожно, стараясь не шуметь, я выбралась из кровати, надела халат, взяла поводок. Джулька крутилась у ног, и я шепнула ей: — Тихо. Папа спит. Собака, кажется, поняла. Она шла за мной на цыпочках, и я еле сдерживала смех. Мы вышли на улицу. Утро было ранним, холодным, но не злым. Солнце только начинало подниматься, и его лучи падали на крыши, на набережную, на застывшую Неву, превращая всё в золотистое, сказочное. Джулька бегала по дорожкам, обнюхивая всё подряд, и я шла за ней, чувствуя, как холодный воздух пробирается под халат, как пальцы мерзнут, но не хочется возвращаться. Хочется стоять и смотреть, как город просыпается, как зажигаются первые лучи, как начинается новый день. — Валери? Я обернулась. Дэвид стоял на балконе, в одной рубашке, с растрёпанными волосами, и смотрел на меня сверху вниз. — Ты замёрзнешь, — крикнул он. — Я гуляю с Джулькой, — крикнула я в ответ. — Джулька уже нагулялась. Иди домой. Я засмеялась, подхватила собаку на руки и побежала к подъезду. Дома было тепло. Дэвид уже вскипятил чайник, нарезал хлеб, достал варенье — малиновое, которое Рита прислала из деревни. Мы сели на кухне, и Джулька устроилась у наших ног, надеясь, что что-нибудь упадёт. — Ты не выспался, — сказала я, глядя на его сонное лицо. — Выспался. Просто… хотел посмотреть, как ты гуляешь с собакой. — И как? — Красиво. Ты и Джулька, и солнце, и город. Как картина. Только живая. Я улыбнулась, намазывая варенье на хлеб. — Ты становишься сентиментальным. — Ты сделала меня таким. После завтрака мы поехали к Рите. Она ждала нас с пирогом — яблочным, с корицей, и, когда мы вошли, сразу заметила кольца на наших пальцах. — Ну, — сказала она, улыбаясь. — Свершилось. Наконец-то. — Свершилось, — подтвердил Дэвид. Мы сели на кухне, и Рита налила чай, и мы говорили о том, о сём. О том, что Анастасия с мужем улетели вчера вечером, что Брагин чувствует себя лучше, что в Эрмитаже открылась выставка «Спасённые ценности», где можно увидеть те самые ящики, которые мы нашли в подземелье. — Вы придёте? — спросила Рита. — Обязательно, — сказал Дэвид. — Мы должны увидеть. Это часть нашей истории. Рита кивнула, потом посмотрела на меня. — А ты, Валери? Ты вернулась к работе? — Ещё нет. Думаю, начну через месяц. Может быть, открою маленькое детективное агентство. Буду искать пропавших кошек и неверных мужей. — Это скучно, — заметила Рита. — Это безопасно, — ответил Дэвид. — И это то, что ей нужно. Я взяла его за руку. — Мне нужно быть там, где ты. Остальное — не важно. Вечером мы пошли гулять. Надели тёплые куртки, взяли Джульку, и пошли на набережную. Город горел огнями, и в этих огнях было что-то уютное, почти домашнее. Мы шли медленно, и я думала о том, как много раз я проходила по этим улицам одна, в темноте, в холоде, в пустоте. И как теперь всё изменилось. — О чём ты думаешь? — спросил Дэвид. — О том, что если бы кто-то сказал мне год назад, что я буду гулять по набережной с мужем и собакой, я бы не поверила. — А сейчас? — Сейчас я верю. Потому что это правда. Он остановился, посмотрел на меня, и в его глазах было что-то такое, от чего у меня перехватывало дыхание. — Валери, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты знала: я не жалею ни о чём. Ни о той встрече в Летнем саду, ни о погоне, ни о ране. Потому что всё это привело меня к тебе. — Я тоже не жалею. Даже о том, что сидела в своей комнате и писала дневники о мраке. Потому что без этого мрака я бы не узнала свет. Тебя. Мы стояли на набережной, держась за руки, и Джулька сидела у наших ног, и ветер трепал наши волосы, и было холодно, но этот холод был приятным — он напоминал, что мы живы. Домой мы вернулись поздно. Джулька сразу улеглась на своём месте, а мы долго сидели на кухне, пили чай, говорили ни о чём. О том, что завтра нужно купить корм, что Рита просила помочь с переездом, что в мае, наверное, можно будет поехать в тот лесной дом, отремонтировать его. — Ты правда хочешь туда переехать? — спросила я. — Не переехать. Но иметь там место. Где можно спрятаться, когда город устанет. Где можно побыть одним. Нам. — Мне нравится эта мысль. Он улыбнулся, и я улыбнулась, и мы сидели так, глядя друг на друга, и время текло, и мы его не замечали. Ночью я проснулась от странного звука. Что-то скреблось в стене, и я сначала испугалась, но потом поняла — это ветер. Просто ветер, который гуляет в старых домах, напоминая о том, что город живёт, дышит, не спит. Дэвид спал рядом, его рука лежала на моей талии, и я чувствовала его дыхание, его тепло, его присутствие. Я повернулась, чтобы не разбудить, и посмотрела на него. Во сне он был спокойным, беззащитным, и я думала о том, сколько ему пришлось пережить, чтобы оказаться здесь, в этой постели, в этом доме, со мной. — Я люблю тебя, — прошептала я. — Я тоже, — ответил он, не открывая глаз. Я улыбнулась и закрыла глаза. Утром мы пошли в Эрмитаж. На выставку «Спасённые ценности». Там были те самые ящики, которые мы нашли в подземелье, — теперь они стояли под стеклом, с табличками, с описаниями. Люди ходили вокруг, читали, фотографировали, и никто не знал, что мы — те, кто их нашёл. — Странное чувство, — сказал Дэвид. — Смотреть на это и знать, что это мы. — Да, — ответила я. — Как будто смотришь на свою жизнь со стороны. Мы подошли к витрине, где стояла кукла. Та самая, которую мы нашли в тайнике. «Леди Элеонора». Оригинал. Она была прекрасна — фарфоровое лицо, стеклянные глаза, старинное платье. И на её шее — золотой медальон, такой же, как у той, копии, которая осталась у нас. — Она красивая, — сказала я. — Да, — ответил Дэвид. — Но не такая красивая, как ты. Я засмеялась, и он засмеялся, и люди вокруг обернулись, но нам было всё равно. После выставки мы пошли в кафе. Маленькое, уютное, на Малой Морской, где пахло кофе и свежей выпечкой. Мы заказали капучино и круассаны, и сидели у окна, глядя на прохожих. — Валери, — сказал Дэвид. — Что? — Я хочу, чтобы мы каждый год приезжали сюда. На выставку. Смотрели на эту куклу и вспоминали. Всё, что было. И то, что стало. — Хорошо, — ответила я. — Каждый год. Домой мы вернулись уже в сумерках. Джулька встретила нас у двери, виляя хвостом, и мы пошли гулять втроём. По набережной, мимо Исаакия, мимо Сенатской площади, туда, где Нева широкая и свободная. — Ты знаешь, — сказал Дэвид, когда мы остановились у перил. — Я думал, что после всего этого буду видеть сны. О прошлом, о погоне, о крови. А мне снятся только ты. И Джулька. И наш дом. — Это хорошие сны? — Лучшие. Мы стояли, глядя на воду, и я чувствовала, как его рука обнимает меня за плечи, как Джулька трётся о наши ноги, как город вокруг живёт своей жизнью — шумной, суетливой, но уже не чужой. — Дэвид, — сказала я. — Что? — Ты веришь, что мы будем счастливы? — Я уже счастлив. Всё остальное — детали. Я прижалась к нему, и мы стояли так, глядя, как на Неву опускается вечер, как зажигаются фонари, как где-то далеко, наверное, на Петроградской, в нашей квартире, ждёт нас тёплый дом и рыжая собака, которая будет вилять хвостом, когда мы вернёмся. Ночью я снова проснулась. Но не от ветра, не от шороха, а от того, что мне показалось, будто кто-то шепчет. Я прислушалась. Тишина. Только Дэвид дышит рядом, только Джулька сопит в ногах. — Что случилось? — спросил он, почувствовав, что я не сплю. — Ничего. Показалось. — Шёпот? — Да. Но это ветер. Наверное. Он обнял меня, притянул к себе. — Это не ветер. Это они. Сергей и Елена. Они хотят сказать, что всё хорошо. Что они с нами. — Ты веришь в это? — Верю. Потому что иначе нельзя. Нельзя жить, не веря, что те, кого мы любим, нас слышат. Я закрыла глаза, и мне показалось, что я действительно слышу — не слова, а что-то тёплое, светлое, что говорит: «Всё хорошо. Вы дома. Мы гордимся вами». — Спокойной ночи, — прошептал Дэвид. — Доброй ночи, — ответила я. И мы уснули. Вместе. В нашем доме. В нашем городе. В нашей жизни, которая только начиналась. Через месяц мы поехали в лесной дом. Рита сказала, что там уже всё готово — печку починили, крышу перекрыли, дрова на зиму заготовили. Мы взяли Джульку, сели в машину и поехали. Дорога была долгой, но мы не торопились. Останавливались, гуляли, смотрели, как тает снег, как набухают почки, как возвращается жизнь. Дом встретил нас запахом дерева и тишиной. Настоящей, лесной, в которой слышно, как дышит земля. — Нравится? — спросил Дэвид, когда мы вошли. — Очень, — ответила я. — Здесь хорошо. — Здесь будет наш дом. Не главный, но наш. Где мы можем быть одни. Джулька оббежала все углы, нашла своё место у печки и улеглась. Мы поставили вещи, растопили печь, и долго сидели на крыльце, глядя на лес. — Валери, — сказал Дэвид. — Да? — Я хочу, чтобы мы приезжали сюда каждый год. Весной, когда всё цветёт. Летом, когда тепло. Осенью, когда листья падают. И зимой, когда снег. — И смотрели на этот лес, и думали о том, как мы молоды, и как нам хорошо. — И как мы любим друг друга. Я взяла его за руку, и мы сидели так, глядя, как солнце садится за деревьями, как небо становится розовым, потом фиолетовым, потом тёмно-синим, как зажигаются первые звёзды. — Дэвид, — сказала я. — Что? — Я хочу, чтобы эта ночь никогда не кончалась. — Она не кончится. Потому что это не ночь. Это начало. Всего.