Глава 1—«И прольëтся кровь колдуньи»

Шаг. Ещë один... ноги идут, да вообще передвигаются с большим трудом, приходиться направлять все силы, которых и так осталось совсем немного, только на одну лишь ходьбу. Медленную, тяжкую, предсмертную. Взгляды. Вокруг меня взгляды огромной толпы. Они прожигают, разъедают моë тело, быстрее и мучительнее чем любой самый яростный огонь, или любой самый ядовитый яд... Люди. Люди, которых сложно назвать людьми, но в то же время очень легко, и даже, пожалуй, нужно, ведь это описывают всю их суть, попадает прямо в ту самую точку... потому что именно они самые жестокие, звероподобные и нечеловечные существа на всей земле. Во всей вселенной... Только им придëт в голову развлекаться, смеяться и радоваться, смотря на казнь ни в чëм не повинного человека... Ах, да. Совсем из головы вылетело... ...я же не человек. Я ведь ведьма! М-м, вроде бы так нас называет инквизиция, верно? «Рыжие злодейки, в ярких волосах, зелëных глазах и в грязном теле которых берëт своë начало огонь...» ...но наш огонь не тот полезный и безобидный огонëк, который способен лишь зажечь фетиль восковой свечи или керасиновой лампы, освещая пространство. И не согревающий, такой важный огонь в печи, без которого перемрëт любая семья... ...а именно тот, из-за которого происходят все ужасающие, ледянящие душу, но при этом такие горячие и жаркие пожары, которые безжалостно сжигают всë, что только попадëтая под свирепые языки пламени... По слухам, именно мы, ведьмы, являемся причиной всех бед в государстве: Что? Урожая нет от слова «совсем», и люди голодают? Ведьмы насолили! Порчу на поля людские навели, гадины рыжие! А? Восстание в западных широтах? Да это ж ведьмы народ подговорили! Дьявола дочери, твари ползучие! М-м? В королевской семье наследника нет уж десятый год? Ве-е-едьмы подставили, сглазили! Гореть им всем на кострах! Так может... Гады и твари—это ВЫ, а не ведьмы? Может, это ВАМ нужно гореть на кострах? Но всë это сейчас, пожалуй, уже не так важно... ...важна сейчас моя казнь. Палач. Обширный мужчина в чëрных одеяниях, держащий в своих руках, давно испачканных кровью преступников и невинных женщин, топор, который уже несколько десятков лет срубает чужие головы, заставляя их катится по деревянной поверхности... Я не вижу его взгляд, но я чувствую его. Он обращëн на меня. Он проникает в моë сердце, хоть у меня его и «нет», в мою душу... пусть у меня еë и «нет». Я смотрю на него. Вымученно, но практически угрожающе. Теперь мой взгляд, мои ярко-зелëные глаза обращены на палача. Я знаю, что он невольно ëжится. Незаметно, невидимо, но ëжится... ему сложно сохранять зрительный контакт со мной, но он его сохраняет. Что ж, сильно. Похвально. Я кладу свою голову на плаху. В буквальном смысле. —Ну? Хочешь что-то ещë сказать своим поганым языком, ведьма? — последнее слово было произнесено с выделенным отвращением, презрением. Стальной голос его прозвучал молнией, часто поражающей небо столицы по ночам. Сейчас там тоже была не благодать: чëрные тучи сползлись над головами существ, наслаиваясь одна на другую, и казалось, что вот-вот на сухую землю прольются первые дождевые капли и все услышат яростный раскат грома... Я тяжело, устало и от того громко вздохнула, невольно закатила глаза... я знала – всë, что я скажу, будет лишь на потеху моим жестоким зрителям. Но мне захотелось поговорить. Плевать уже на всë. —Не боишься, что нашлю на ваш городок проклятье? — Едко усмехнулась я, чуть приподняв голову. На моих губах – бледных, избитых, но всë ещë манящих своей красотой, была ухмылка. Презрительная ухмылка-насмешка, острота и смелость которой и пугала, и завораживала одновременно. Пару прядей моих рыжих, кудрявых, грязных волос упали мне на щëки, усеянные веснушками. —Кого ты дуришь, ведьма?! — Ответил мне похожей усмешкой палач. Голос его звучал на всю площадь. По толпе прокатилась волна смешков. Но я видела страх мужчины. Я не видела его глаз, его лица, я смотрела ему в душу. В самое его такое жестокое нутро, видя там лишь четыре чувства. Одно живописнее и красочнее другого: отвращение, гнев, веселье и страх... особенно страх. Это был скрытый, такой призрачный ужас при виде меня. —Я лишь предупреждала, Гендальф, — нахмурилась я. Узнать его имя мне не составило особого труда: я прямо-таки ощущало его, будто оно было чем-то материальным, что можно потрогать, стоило лишь провести рукой по воздуху вокруг мужчины. Я видела его и в глазах палача: я уже смогла разглядеть радужки карих глаз под тканью чëрной накидки. При желании в глазах любого можно разглядеть многое. Вопрос только в том, сделаешь ли ты это правильно. Ведь если долго смотреть в чьи-то глаза можно сойти с ума... — а мои предупреждения опасно не слушать. Теперь уже мой голос, звонкий и мягкий до этого, звучал непреклонной сталью. Я уверена: все на площади замерли в растерянности и удивлении. Пусть не в страхе, нормально. Я же их не пугать пытаюсь, а так... повесилить. Этого же все хотят, да? —Замолчи, рыжая. — Яростно цедит палач, с опаской поглядывая на представителя инквизиции, наблюдавщего за церемонией казни. А интересно, почему меня собираютая именно казнить, отсекая голову, а не сжечь? —Зачем? Ты же боишься меня, Гендальф, — Я веду себя нагло. Пожалуй, даже слишком. Была б на моëм месте любая другая рыжая, ей бы уже давно отсекли голову или сожгли на костре, как это делали обычно, стоило только инквизитору ухмыльнутся и слегка махнуть рукой. — Будто маленький мальчик перед своим отцом. Я приспокойно ворошу его воспоминания: что-то пропускаю, ненужное откидываю в сторону, а на что-то обращаю внимание и колко ухмыляюсь. Смотрю на то, как отец Гендальфа бьëт его плетью лишь за небольшую оплошность. Сколько ненависти в глазах будущего палача... Я бессовестно гуляю по чужому сознанию, и мне это даëтся очень легко. Я могу узнать о человеке больше, чем знает о себе он сам. Потому что я действительно ведьма. Потому что мои способности к эмпатии слишком велики, слишком сильны, что бы я была обычным человеком. Инквизиция попала в точку, что, каюсь, происходило очень редко, когда указала на меня. Случайно, можно сказать... —Я разве не права? Я же вижу, как ты радовался в тайне от матери, когда отец твой подох. — Я продолжаю. Всë равно скоро голова моя покатится по эшафоту, так почему бы не повеселиться в последние минуты жизни? Вижу новое, интересное, забавное воспоминание и оглашаю его на всю площадь. Люди затихли, молчат. Палач всë больше начинает испытывает гнев, нежели страх. Но я знаю, он не занесëт над моей головой топор и не опустит его без сигнала инквизитора. Я сижу возле плахи. Похоже, все забыли, что меня должны были казнить, и из казни действительно сделали предоставление. Что ж, наверное, меня такое вполне устраивает. —Ведьма-ведьма-ведьма... — Вдруг подал ледяной голос сам инквизитор, и я перевела взгляд на него. Молодой мужчина, лет тридцатати пяти на вид. Красив, хоть и полон: денег же много. Сейчас всë решают сплошные деньги, и, я уверена, будут решать и через пять веков. — Лучше тебе сейчас молчать. И я молчу. Сжимаю губы в тонкую линию, молчу. —Что ж, ты сказала свои последние слова. Теперь тебя ждëт не мир успокоения, а ужасное царство мертвецов, будущее, точнее его полное отсутствие, в виде неупокоенной души... — Начал свою монотонную речь представитель инквизиции, ухмыляясь насмешливо, триумфально. Нет, всë будет не так. Я обрету новую жизнь через много, много веков. Но буду помнить все страдания этой, как жаль... буду иметь все способности колдуньи. Да, не такие сильные, но буду иметь, и я буду ведьмой... а мне оно не надо. Инквизитор поднял руку в воздух, а палач занëс над моей головой топор. Все на площади замерли в предвкушении. Я тоже замерла, в глазах моих уже была какая-то мëртвая, неживая пустота. Я их закрыла, плечи мои тряслись. «Я появлюсь на свет через пять веков. Снова рожусь. Маленьким, практически самым обычным ребëнком, да...» Эта мысль стала моей последней. Последней, прежде чем инквизитор опустил руку, палач опустил топор, мою шею пронзила невероятно лютая боль, и моя рыжая голова с ярко-зелëными глазами и веснушками покатилась по эшафоту...