Тридцать четвертый

Контрольная по истории шла уже двадцать минут. Кто-то нервно щёлкал ручкой. Кто-то стонал над пустым листом. Девчонки перешёптывались между собой. Калин же писал спокойно, размеренно. Не потому что был зубрилой, и не потому что стремился быть лучшим из лучших. Просто… он знал. И хорошо запоминал. Настолько хорошо, что казалось, будто голова у него была не голова, а архив. — Эй… — раздалось рядом. Сосед по парте, высокий худой мальчишка с паникой в глазах, наклонился ближе. — Ты знаешь, в каком году началась та реформа? Я вообще… — он отчаянно помахал рукой. Калин медленно поднял взгляд. Как будто думал: «Серьёзно? Сейчас?» Но вместо того чтобы огрызнуться или указать на учителя, внимательно наблюдавшего за всем классом, он тихо, почти беззвучно произнёс: — Тридцать четвёртый. Мальчишка облегчённо кивнул. — Спасибо, брат. Калин ничего не ответил. Только снова опустил глаза в листок. Он не помогал людям из жалости. И уж точно не из-за желания быть лучшим из лучших. Просто… если он знал ответ, зачем было делать вид, что не знает? Когда работа закончилась и учитель начал собирать листочки, в классе поднялся привычный шум. Кто-то спорил о том, какой ответ во втором вопросе был правильным, кто-то уже мечтал о перемене и обеде. Калин медленно раскладывал вещи на столе, будто проверял, всё ли на месте и не забыл ли он чего-нибудь. — Калин, — позвал учитель, — ты снова справился лучше всех. Тот только кивнул. Без гордости, и без стеснения. Просто факт. Учитель улыбнулся в ответ, но ничего больше не сказал. Когда прозвенел звонок, поток детей понёсся в коридор. Калин, как всегда, вышел последний. Тихим, ровным шагом. Он не сливался с толпой, но и...не выделялся. Просто был собой. Точным, внимательным, немного отстранённым. Наверное, даже слишком для ребёнка четырнадцати лет. И, возможно, именно это больше всего в нём и настораживало всех, кто пытался понять, что у этого мальчишки происходит в голове. Ответа всё равно не находили.