Часть 1

      Комнату наполнили звуки приятной музыки, звучавшие со стороны граммофона, стоявшего у стены. Тихая мелодия ласкала слух, уводя за собой прочь от гнетущих мыслей туда, где царили лишь приятные воспоминания. Слушая музыку, сидящий за столом мужчина в черном кителе оберфюрера СС поставил локоть на стол, подперев кулаком висок. Погрузившись в размышления, он начал представлять, что в скором времени вернется домой. От таких приятных размышлений глаза сами собой стали закрываться. Но не успел мужчина насладиться тишиной, как вдруг резко распахнулась дверь, громко ударившись о стену, от чего даже висевшая там картина упала. Вздрогнув от неожиданности, сидящий за столом резко поднялся, невольно положив ладонь на Люгер на поясе, смотря ошарашенным взглядом на того, кто посмел нарушить его покой. На пороге стоял широко улыбающийся мужчина с повязкой на правом глазу в кителе с опознавательными знаками штурмбаннфюрера СС. Небрежно поправив пилотку на светлых волосах, не званный гость с таким же грохотом захлопнул дверь, прошелся до стола и, буквально рухнув на стул, тут же поставил перед собой бутылку коньяка, смотря на нее влюбленным взглядом.       - А я к тебе, - проговорил одноглазый, хищно улыбнувшись, переведя взгляд на стоявшего все еще у стола.       - Ты что, обезьяна одноглазая!? Совсем в пьяном болоте по самые уши увяз? Или в твою бутылку еще и бессмертия долили? – с нескрываемой злобой сказал его собеседник, все-таки садясь на свое место, - Ты чем думал, когда пинком дверь открывал? Не боялся, что также вылететь можешь? У меня два вопроса. Первый - какого святого духа, ты, пузатый алкаш, с бутылкой!? И второй: какого, того же духа, ты с этой бутылкой днем? Да еще и ко мне приперся!       - Бабу бы тебе, - обиженно ответил одноглазый, - Ты уже на друзьях срываешься, - сказав это, он взял бутылку и собирался уже уйти, даже поднялся, но тут же сел обратно, - Слушай, Курт, я б хотел увольнительное.       - Ты своё увольнительное выпнул так же, как и мою дверь! - понимая, что расслабиться сейчас точно не получиться, сидящий за столом вздохнул, вспоминая, куда положил папку с отчетом.       - Ну и падла же ты, Герцог, - еще более обиженно проговорил Штуббе, поднимаясь, - Я с ним радостью поделиться хочу… А он… - подойдя к лежавшей на полу картине, поднял ее, - А ты в курсе, что у тебя картина упала? Зачем вещь испортил? Красиво же.       - Знал бы, что твоя жирная жопа дверь пинком открывать будет, намертво бы прибил. И тебя в том числе! - проскрежетал оберфюрер, смерив одноглазого холодным взглядом.       Положив картину на стоявший рядом столик, одноглазый повернулся полубоком в сторону стола, смотря обиженным взглядом на сидевшего там мужчину, при этом демонстративно вытерев нос рукавом, показывая, что такие слова сильно обидели его. Так и стоя у стены, словно ребенок, поставленный в угол, штурмбаннфюрер покосился на бутылку, потом - на оберфюрера, снова – на бутылку. Ему молчаливую гляделку нарушил стук в дверь, повлекшее за собой строгое и холодное "Войдите!" от хозяина помещения. За то время, пока деревяный элемент дома открывался, оберфюрер успел быстро спрятать коньяк в ящик стола. В дверном проеме появился подтянутый молодой унтерштурмфюрер СС. Сделав шаг по направлению стола, он остановился, подняв правую руку вверх, произнеся: "Хайль Гитлер!" Сидящий за столом лишь коротко вскинул согнутую руку в локте. Увидев его, штурмбаннфюрер икнул.       - Герр оберфюрер, разрешите обратиться? – получив разрешение, вошедший продолжил, - Вернулась разведывательная группа, и по ее данным в округе были замечены следы пребывания вражеских сил. Вполне вероятно это небольшой отряд.       - Пошлите туда солдат, - ответил оберфюрер, проговорив задумчивым голосом, - Пусть проверят каждый сантиметр, но найдут тех, кто топтался там. И если возможно, пусть берут живыми, - но тут же добавил, не скрывая холода в голосе, - Но не обязательно.       - Слушаюсь! – получив приказ, унтерштурмфюрер вышел, закрыв за собой дверь.       Проводив его взглядом, немного начавший трезветь одноглазый вновь занял стул, на котором сидел ранее, при этом вытянув ноги, перекрестив щиколотки, и поставив локоть на стол, подперев висок. Посмотрев на оберфюрера, он улыбнулся, криво приподняв один уголок губ:       - Курт, ну не будь занозой в заднице, давай бахнем по чуть-чуть.       Молчаливый лес, пронизанный легким, но таким ощутимым холодным туманом, застывшим тут даже днем, стоял недвижимой стеной. Не было слышно ни пения птиц, ни шороха, пробегавшего мимо животного; казалось, что чаща поглотила все звуки, изолировав пробиравшихся сквозь нее солдат в камуфляжной форме от всего внешнего мира. Даже солнечные лучи не осмеливались проникать сквозь сомкнутые ветви высоченных деревьев, чтобы осветить путникам дорогу. Тут все будто было пропитано злом, которое поселилось в этих местах столетия назад и медленно отравляло существование всему живому. Ощущая прикосновения тумана, который струился между стволами, один из солдат вздрогнул, резко остановившись, почувствовав, как будто чьи-то ледяные пальцы провели по его коже. Мельком глянув на молодого эсэсовца без какой-либо злобы, но строго, командир отряда заметив во взгляде того страх. Он уже и сам понял, что в этих местах затаилось что-то ужасающее, что-то странное, что наблюдает за ними из темноты леса, подбирается по тонкому туману. Дав знак идти дальше, он пошел первый, делая осторожные шаги, держа наготове оружие. Группа с неохотой, но подчинилась приказу, последовав за ним. Через несколько метров, облаченные в камуфляж резко остановились: кто спрятался за деревом, кто присел, прижавшись к земле; но все они увидели впереди руины какого-то забытого богами храма, из которого, как из колодца доносились голоса.       - Нет, Петрович, ты конечно извини меня, но это… Прости Хосподи! – сказав это усатый крепкого телосложения мужчина стянул с головы пилотку, подняв глаза к потолку, и тут же перекрестился, быстро надев головной убор, - Но это место… это проклятое место. Я тебе в сотый раз говорю, из подвала слышаться какие-то голоса.       - Это белка за тобой пришла, прыгнула в подпол и манит тебя еще жахнуть! – расхохотался, сидящий в углу с какой-то бандитской внешностью мужик; у него был высокий лоб, густые брови, нависающие над маленькими глазками и широкий кривой рот, будто он постоянно ухмыляется.       - Захлопнись, Кабан! – у окна дежурил среднего роста молодой мужчина с аккуратно выбритым лицом, светлыми волосами и голубыми глазами; из всех собравшихся он был самым молодым; вглядываясь в окружавший их новое укрытие лес, снова сказал, - Не нравится мне тут… слишком тихо.       - А вот если ты сейчас не захлопнешься, - отозвался тот, кого назвали "Кабаном", чуть привстав, - Я тебе рыло начищу.       Стоявший у окна повернулся, смотря на поднимавшегося, сжимая кулаки, уже приготовившись к драке. Поднявшись на ноги, его оппонент закатал рукава, смотря с кривой ухмылкой вперед. Напряжение между этими двумя росло с невероятной силой, что ощущалось присутствующему тут усатому, который стоял уже в стороне, наблюдая за действием с легким страхом, перемешанным с любопытством. И вдруг в комнату вошел высокий статный темноволосый мужчина в форме командира советской армии, и в отличие от всех остальных одежда на нем выглядела более опрятно. Остановившись в середине комнаты, вошедший с укором посмотрел на драчунов:       - Отставить! Мы сейчас находимся на вражеской территории, а вы тут оба устроили деревенские разборки.       - Петрович, - промямлил усатый, приблизившись к нему, - Не нравится мне место. Уйдем? – в его взгляде уже была мольба, с которой смотрел на командира.       - Дождемся ночи и уйдем, - устало бросил тот, все еще смотря на Кабана, как на зачинщика, - Сейчас нельзя. Пашка ранен, и если сейчас пойдем, то оставим кучу следов…       - А я предлагал, оставить его, - тут же подал голос Кабан, снова криво ухмыльнувшись, - Какого хрена он поперся через кусты? Вот и налетел на медвежий капкан. Пуля в лоб и дело с концом, - и для видимости любовно погладил пистолет, висевший на поясе.       - Ах ты, блядина! – возразил тут же молодой у окна, кинувшись к нему, но его успел поймать Петрович, - Да я тебе сейчас сам пулю пущу…       И вдруг что-то со свистом разорвало воздух, оставив в памяти невероятный грохот. Что-то острое кольнуло плечо Кабана, заставившего его коротко вскрикнуть, но тут же присесть, прижавшись спиной к стене под окном. Второй выстрел не заставил себя ждать. За ним, как по команде полетели и другие, отчего казалось, что над головой летает целый рой стальных пчел. Застигнутые врасплох мужчины, даже не могли понять сначала, откуда стреляют, а когда уже поняли это, было поздно. В комнату уже влетели вражеские солдаты; один из них прикладом автомата ударил командира по лицу, отчего тот упал на пол, простонав. Все было настолько быстро, что усатый только успел проговорил, сев на пол: "Помилуй Хосподи." Он во все глаза смотрел на стоявшего рядом с ним солдата в камуфляже, державшего его на "мушке". В соседней комнате раздался короткий одиночный выстрел, от чего усатый вновь перекрестился, начав тихо шептать молитву. Один из вражеских солдат что-то начал кричать, махая рукой, но лежавший до этого Петрович поднялся, стараясь делать каждое движение медленным, чтобы не нервировать людей с оружием. Махнув головой своим, он поднял руки. Не став ждать, пока ему в спину упрется дуло автомата, командир вышел из комнаты, следуя к выходу. Но краем глаза заметив, что лежавший на самодельной кровати раненый Пашка уже не будет мучиться, получив пулю в лоб, Петрович поник, нахмурив брови. Он так и шел, не поднимая головы, пока фашисты конвоировали их, выводя из леса.       Впереди показалась деревня. Петрович сразу отметил несколько тяжелых танков, стоявших прямо тут между домиками, а еще бронеавтомобили и грузовики. "Солдат слишком мало для военной операции, но и не так уж и много для обычной прогулки по лесу," – подумал он, оценивая ситуацию. Не ушло от его глаз и то, что фашисты пришли сюда совсем недавно. Проходя по улице, командир ловил на себе взгляды проклятых ублюдков, ухмыляющихся и о чем-то переговаривавшихся; он хоть и немного понимал немецкий, но сейчас не прислушивался. Шедший впереди солдат в камуфляже подвел всех к одному из домов, дав приказ забрать оружие. Когда немцы обыскали их, забрав все, включая личные бритвы, то заперли в доме с заколоченными наглухо конами без дверей и мебели, на полу у стен валялись матрацы, набитые соломой.       - Вот и все, - перекрестился усатый, - Приберет нас всех к себе.       - Завали хлебальник! – заорал Кабан, - Проповедник хренов!       Не слушая своих людей, Петрович подошел к окну, попробовал всковырнуть одну из досок, чтобы хоть немного можно было оглядеться, но те упрямо не поддавались. Обернувшись на голос Кабана, увидел, что тот пыхтя садиться на матрац. "Придется ждать," – с сожалением подумал командир, проведя ладонью по доске, ощущая кожей ее шершавую поверхность.       Не прошло и получаса, как дверь их тюрьмы открылась. На пороге стоял среднего роста одноглазый фашист в черной форме, и, насколько знал Петрович, это была форма эсэссовцев, и вроде пришедший был танкистом, но кто по званию так и не понял. В сопровождении у него было двое солдат, державших русских на прицеле. Осмотрев сидящих на матрицах пленных, немец спросил на ломаном русском:       - Кто из вас есть русский командир? – его голос был с хрипотцой, но тем не менее выдавало в нем командирские нотки.       Кабан, сидящий у стены, с легким страхом глянул на Петровича, который стал медленно подниматься. Усатый перекрестился, чем вызвал у вошедшего немца недобрую усмешку. Поднявшись, Петрович одернул китель и выпрямился, как оказалось, он был выше фашиста, и поэтому смотрел на него сверху вниз.       - Я, - коротко ответил он, предчувствуя нехорошее, что последует за этим.       Кивнув сопровождавшим, немец отошел в сторону, давая возможность тем войти. Когда солдаты выводили его, Петрович вдруг услышал тихую молитву и, резко обернувшись, впился строгим взглядом в усатого, от чего тот замолк.       Переступая порог дома, который выполнял роль допросной, Петрович увидел тут же сидящего за столом высокого широкого в плечах немца, его светлые, почти белые волосы были аккуратно подстрижены и бриты с висков – обычная прическа, которую носят фашисты, - не понимал Петрович, этой их моды. "Выглядят слишком слащаво," – подумал он в тот момент. Один из солдат грубо подтолкнул его в сторону свободного стула, чем вывел из размышлений. Бросив колючий взгляд на него, Петрович подошел ближе к столу; взяв стул за спинку, отодвинул его немного, после чего сел. Немец сидел напротив, поставив локти на стол и сцепив пальцы в замок, закрывая половину его лица, от чего был виден лишь волчий злобный взгляд бирюзовых глаз, прожигающих душу невероятным холодом.       Осмотрев пленного, которого привели на допрос, оберфюрер отметил про себя, что он высок, выше Штуббе, пока тот шел рядом. Темные грязные волосы, наспех убранные назад, смуглая от долго пребывания на солнце кожа, правильные черты лица и большие карие глаза, смотревшие прямо на него с легким высокомерием. Русский сидел с прямой спиной, положив обе ладони на колени.       - Имя, фамилия, звание, задание, - на ломаном русском потребовал Герцог спокойным холодным голосом.       Заметив какое-то движение правее от себя, русский чуть повернул туда голову. Увидел, что одноглазый стоит у стены, прижавшись к ней спиной, скрестив руки на груди, с интересом наблюдая за ходом допроса. Вновь вернув взгляд к сидящему напротив, он в тон вопросу таким же спокойным голосом ответил:       - Андрей Петрович Шарапов. Капитан, - сделав небольшую паузу, выстрелом глянул на стол, где лежали все его записи, блокнот и тетрадка с шифром, а также письменные принадлежности; на душе стало чуточку гадко, ведь шифр теперь попадет к фашистам, а они быстро смогут узнать о ходе переговоров; уже смотря в глаза, переспросил, еле заметно усмехнувшись, уже зная, что этот фриц уже все успел прочитать, - Ты и так все знаешь, зачем мне повторять?       Наблюдая со стороны, Рихард переводит взгляд с ивана на Курта, заметив, что такой ответ не устроил того. Чуть прищурив глаз, он посмотрел на пленного, приподняв один уголок губ, уже морально приготовившись к тому, что сейчас может произойти что-то интересное.       - Что делали в развалинах? – прозвучал следующий вопрос; конечно же, Герцог уже знал о том, где именно были обнаружены русские, его солдаты уже все сообщили о том, что там было, но нужно было узнать немного больше.       - Отдыхали, - как ни в чем не бывало ответил Петрович, будто бы он ни на допросе, а на курорте, при этом даже улыбнувшись легкой беззаботной полуулыбкой.       Отведя взгляд в сторону, Герцог шумно выдыхает через нос. В комнатке появилось гнетущее молчание, и можно было даже почувствовать его кожей, как воздух накаляется холодом. Стоявшие у двери солдаты резко выпрямились, прижав руки ко швам. Оберфюрер не торопясь поднялся со стула; обойдя стол, приблизился к пленному, продолжая говорить спокойным голосом, не выдававшим ни каких эмоций:       - Что же вы все такие не сговорчивые… - будто он это говорил сам себе, а не обращался к кому-то конкретно; сжав пальцы в кулак, Курт ударил ивана в челюсть, вновь задав вопрос, и опять же его голос при этом был спокоен, - Что делали в развалинах?       Удар был таким мощным и неожиданным, что Петрович чувствует, как у него из глаз искры летят. Голова дергается так, что можно было услышать, как трещит его челюсть, щелкая зубами. Успевая схватиться за край стола, чтобы не упасть, он ощущает во рту легкий, но неприятный привкус крови. Повернув голову к все еще стоявшему рядом фрицу, шипит:       - Напряги свою куриную башку и подумай, что я там со своими людьми мог делать!?       Второй удар не заставил себя ждать, после чего последовал все тот же вопрос. Громко рассмеявшись, одноглазый оживился, наблюдая за тем, как Герцог бьет пленного. Его смех на секунду перекрывает все звуки для Петровича, который к тому времени уже лежал на полу, упав на пол, чувствуя, как что-то неприятно звенит в его голове, а еще кровь… привкус крови во рту стал сильнее. Кое-как приоткрыв глаза, он проговорил, с ненавистью уже смотря на стоявшего над ним немца:       - Да пошла ты на хер, фашистская скотина!       Взгляд бирюзовых глаз стал еще более холодным. Подняв голову, Герцог переводит взгляд на двух солдат, охранявших вход, кивнув им, показывая на пытавшегося подняться пленного, коротко сказав:       - Держите, - под его строгим взглядом, оба рядовых быстро подбегают к ивану, поднимая его; подойдя ближе, Курт хватает плечо пленного – то, которое ранено, и начинает большим пальцем давить на раны, чувствуя, как тот погружается в мясо, спрашивая все тем же спокойным тоном, - Что делали в развалинах?       Слушая дикие вопли ивана, который дергался и пытался вырваться, Рихард взял стоявший рядом с ним стул и, усевшись на него, закурил. Сигаретный дым тут же сливается с запахом крови. Наблюдая за тем, как легкое облачко дыма тянется от сигареты к потолку, одноглазый перевел взгляд на то, что происходит рядом, услышав, как иван соглашается.       - Скажу… скажу… сука… все скажу, - задыхаясь собственным криком, хрипит Петрович, чувствуя, как его рука немеет.       Поднеся сигарету к губам, Рихард усмехается, хитро прищурив глаз от дыма, бросив на немецком: "Слабак." Рассчитывая на продолжительное шоу, он даже немного расстроился из-за того, что все так быстро кончилось. Но к его удивлению, когда Герцог отпускает плечо пленного, иван дергается вперед, успевая при этом освободить здоровую руку, и плюет в лицо оберфюрера кровью. Выронив сигарету, Штуббе тут же достает пистолет, направив его на пленного, которого солдаты вновь ловят. Проведя ладонью по лицу, Курт посмотрел на свою руку:       - Не вкусно, - голос как всегда спокоен, наполненный холодом; как вдруг он резким движением выхватывает кинжал, висевший на поясе, и тут же втыкает его в плечо пленного, и не отпуская рукояти, мельком глянул на двух рядовых, предупреждающе сказав, намекая о том, чтобы они не отпускали его, - Еще раз, и присоединитесь к нему! – ловя на себе испуганные взгляды солдат, Курт переводит взгляд на ивана, задавая все тот же вопрос, но уже чуть повысив голос, - Что делали в развалинах?       Подойдя ближе, одноглазый с интересом разглядывает лицо русского, пока тот вырывается и орет от боли, спрятав пистолет обратно в кобуру. Боль адскими волнами проходила сквозь тело Петровича, заставляя его дергаться, отчего она становилась только сильнее. Разум, все еще цепляющийся за реальность, кое-как находит дорогу, упрашивая признаться. Силы быстро покидали его, и вскоре пленный просто повис на руках солдат, свесив голову, начав тихо стонать, но сквозь это был слышен его голос:       - Мы ушли туда, чтобы не попасть в засаду. По пути наш… Пашка… он попал в капкан, и нужно было немного обождать, - он говорил урывками, даже не понимая, что половину из этого, немцы не понимают, - Но там чертовщина твориться.       Мало что понимая, Рихард вопросительно посмотрел на Герцога, удержавшись от того, чтобы задать вопрос, что они там увидели. Курт тоже мало что понял из того, что ему сказал пленный, поэтому и не торопился вынимать нож, задав уточняющий вопрос:       - Что твориться?       Кое-как подняв на него уже умоляющий взгляд, Петрович прошептал:       - Пожалуйста, прекрати! – короткая пауза, - Там голоса… Мы слышали… голоса.       Вынув кинжал, от чего иван вновь дернулся, простонав сквозь зубы, оберфюрер отошел от него, показав солдатам рукой на стул, валявшийся на полу, имея в виду, чтобы пленного вновь посадили на место. Пока один солдат придерживал ивана, второй – поднимал стул, Герцог обернулся к Штуббе, говоря ему по-немецки:       - Принеси воды и полотенце.       Хоть Рихард часто прикладывался к бутылке, он был исполнительным и старался всегда выполнить приказ. Война сильно повлияла на него, изменив не в самую лучшую сторону, вырвав из него все хорошее и доброе, что могло быть у человека. Многие считали, что не зря Герцог выбрал именно его своим адъютантом, ведь Штуббе был таким же, как и он сам – жестоким, алчным и психопатом, только в отличие от Курта, не скрывал это.       Пока одноглазого не было, оберфюрер дал пленному немного прийти в себя. Тот рухнул на стул, уткнувшись лбом в стол, прикрыв глаза. Боль медленно отступала, преображаясь в противный липкий страх. Уговаривая себя, что это все сон, просто страшный сон, иван тихо стонал сквозь сомкнутые губы.       - Какие голоса? Откуда? – эти вопросы, как удары плетки, зазвенели в голове, заставив Петровича открыть глаза, - Проверили или обосрались?       Тут дверь медленно приотворяется и на пороге появляется Штуббе, неся в руках таз с водой, а полотенце было перекинуто у него через плечо. Войдя в комнатку, он остановился, мельком глянув на стул, на котором сидел, потом на стол. Обойдя пленного, поставил тазик прямо на стол перед Куртом. Пока тот умывался, Рихард с хищной полуухмылкой смотрел на ивана, истекающего кровью.       - Много голосов, - прохрипел Петрович, даже не обратив внимания на вошедшего, - Сначала мы слышали шепот, но проверяли, излазив все комнаты развалин, думали, нам кажется, но потом… стало еще хуже. Голоса стали доноситься из подвала. Пашка… которого твои псы застрелили, он бредил из-за капкана. Он говорил, что на него кто-то смотрит прямо из темноты.       - Подвал тоже проверяли? – вытерев лицо, Герцог отдал полотенце Рихарду, - Что знаешь про это место?       Не отрывая головы от стола, Петрович помотал головой. Ему даже глаза открывать не хотелось. В это время Штуббе перекинул полотенце через плечо, но только взялся за края тазика, начав его поднимать, как вдруг заметил, что одна из бумажек прилипла к днищу. Скривив губы, одноглазый осторожно поставил тазик на край стола, и, придерживая его одной рукой, быстро отцепил лист от таза. Положив уже на половину мокрый лист на стол, Рихард, как ни в чем не бывало, пошел выносить воду. Проводив его недовольным взглядом, Герцог вновь уставился на пленного, потребовав:       - Словами.       - Да пошел ты, - прошептал Петрович, чувствуя, как боль медленно покидает его тело.       Нахмурив светлые брови, Курт тянется за своим Люгером. Достав его, он направляет ствол пистолета прямо на ивана. Секунда, и прогремел выстрел. Дернувшись, Петрович вскрикивает, вновь чуть не упав со стула. Дверь тут же распахивается и в допросную вбегает Штуббе, но видя, что все в порядке, вновь занимает свой стул, закинув ногу на ногу и поставив локоть на колено, подперев подбородок ладонью, смотря на происходящим.       - Да я ничего не знаю! – закричал Петрович, мотая головой, смотря с такой ненавистью на Герцога, что умей он метать молнии глазами, обязательно бы спалил к чертям его, - Нас отправили сюда, так как здесь был замечен отряд фашистов. Мы должны были узнать, что вам тут было нужно. Мы всего лишь разведывательная группа!       - Отправили одну группу? – вот теперь в голосе оберфюрера промелькнули легкие нотки удивления.       - Да. Вас слишком мало. Мы должны были пересчитать людей и уйти, - не вынеся очередной волны боли, пленный уткнулся в стол лбом, вновь закрыв глаза.       - Где ваши главные силы? Их численность? Вооружение? – тут же прозвучал вопрос.       Подняв измученный взгляд на сидящего напротив, Петрович прошептал:       - Пошла ты на хуй, мразина фашистская.       Губы Герцога впервые за все время допросы образовывают ухмылку. Достав Люгер, он быстрым движением стреляет сначала в одну руку ивану, потом во вторую. Наблюдая за тем, как пленный кричит, дергается, как его обратно сажают солдаты, Курт не убирал с лица все той ухмылки. Уткнувшись лбом в стол, Петрович стонет, тяжело дыша от боли, буквально разрывающей его на части, и тут же слышит издевку.       - Эй, ты куда смотришь? Там нет русских. Где ваши главные силы? Их численность? Вооружение?       - Какой правильный, какой честный, - послышался голос одноглазого, наклонившегося к уху пленного, - Такой слабый. Такой уязвимый. Посмотри на себя. Зачем ты так поступаешь с собой? Расскажи все. Ты думаешь, что они ищут вас? Ты веришь в это? Если бы вас искали, то давно отправили сюда отряд, но вас не ищут. Вас покинули, оставили, забыли… Ты хочешь остаться гордым, захлебнуться в своей гордости, пожалуйста, но на твоей совести будут еще твои люди. Они умрут, зная, что ты мог помочь им, только сообщив нам нужную информацию, - он наклонился так, чтобы смотреть в глаза ивану, - А у тебя есть жена? Дети? Кто-то же точно ждет тебя? Подумай о тех, кто ждет твоих друзей.       В глазах Петровича появилось отчаяние. Как только он перевел взгляд на Герцога, Штуббе отошел в сторону, скрестив руки на груди. Облизав пересохшие губы, пленный заговорил:       - За лесом. Одна танковая дивизия, три - мотопехотных, четыре - пехотных.       Услышав ответ, Рихард и сам начинает ощущать легкий страх. Повернув голову к оберфюреру, он еле заметно покачал головой, имея в виду, что, если вдруг русские ударят, то они не выстоят, так как у них очень мало людей, так как пришли они сюда совсем по иной причине. Будто бы, не заметив беспокойства Штуббе, Герцог кивает солдатам, чтобы они забрали пленного, бросив, чтобы сначала его ответили к медикам, а уже потом – обратно в карцер. После того, как за солдатами, уводящего ивана, закрывается дверь, Курт переводит взгляд на одноглазого:       - Надо спешить. Очень спешить.       Кивнув тот, ответил, подойдя к столу, начав собирать бумаги:       - Двинемся по твоему сигналу, - и тут же остановился, - Курт. Но, как только мы найдем то место, что дальше?       - Будем искать что-то необычное.       Идя рядом с Герцогом, Штуббе косился на шедших впереди пленных. Командир красных шел медленно, тяжело дыша, хромая, и опираясь на усатого, который помогал ему. Еще один двигался чуть позади от них, все время смотря по сторонам, будто бы что-то замышляя. Не обращая на них никакого внимания, Курт ступал уверенным шагом, придерживая одной рукой сумку, которую Рихард раньше не видел. Заинтересовавшись ее содержимым, одноглазый начал издалека, чтобы не разозлить друга:       - Дьявол, не нравится мне вся эта затея. Мы идем, не пойми куда, к самому черту.       Услышав свое прозвище, Герцог нахмурил брови. В памяти проскользнули неприятные воспоминания, резанувшие, словно острым ножом по только что заросшей ране. Посмотрев сверху вниз на Штуббе, он произнес:       - Мне больше всего не нравится отсутствие серьезной группы с той стороны. С остальным разберемся.       - Может скажем, что ничего тут нет? Вернемся домой, - Рихард улыбнулся, показав красивые и ровные зубы, тихо посмеявшись, но видя, что друг не оценил шутку, кашлянул, уже смотря себе под ноги, - Вообще не понимаю, что мы тут ищем, - было понятно, что он, как и все желал вернуться в уютную обстановку дома, а не идти сквозь чащу леса, ожидая, что в любой момент прилетит пуля от врага.       - Узнаешь, - коротко ответил Герцог, больше не желая поднимать этот вопрос, так как не раз Рихард пытался расспрашивать его о том задании, которое поручил ему лично фюрер.       Теперь же шли молча, чувствуя, как напряжение растет, будто бы туман, струящийся среди деревьев по земле, подбираясь к ним. И с каждым шагом приходило понимание, что не было уже пения птиц, не слышалось шелеста листьев, когда в ветвях пролетает ветер, не ощущалось присутствия животных. Только туман медленно подбирался, проползая между стволами деревьев. И вот впереди показались развалины, те самые, в которых нашли русских. Осматриваясь, Герцог будто что-то искал взглядом, заметив это, Штуббе хотел было спросить, что такого в этих камнях, как рядом с ним дернулся один из иванов. Отойдя от своих, Кабан как-то подпрыгнул, а потом повернулся и побежал прочь, ломая ветки молодых деревцев. Махнув рукой, указывая на сбежавшего, Рихард рявкнул:       - Какого хрена вы встали, олухи?! Стреляйте в него!       Пара выстрелов очередью и тело убегавшего рухнуло мешком на землю. Смотря на это, усатый перекрестился, тихо прошептав молитву. Бросив недовольный взгляд на конвоиров, Рихард сматерился по-русски: "Бляди!" -  после чего сплюнул. Но что не ушло от одноглазого так это эхо, - когда прогремели выстрелы, за ними потянулось короткое эхо, которое будто бы лес проглотил, не оставив и следа. Это настораживало и пугало.       - Курт, не нравится мне тут. Слишком тихо, - поделился он своим опасением, понадеявшись, что это образумит друга.       Герцог уже давно заметил то, что тут не так все, как кажется на первый взгляд. Осматриваясь, он ухмылялся. "Да, это именно то место. Черт бы меня побрал, если я ошибаюсь," – подумал, пробежавшись взглядом по разрушенному храму, где чернота входа одновременно и манила, и пугала; по деревьям, росшим у самых развалин, чьи стволы были черны, а ветки так не обзавелись листьями. "Вперед!" - короткий приказ, и вся группа двинулась к черному провалу в храм. Первыми вошли пленные, за ними уже конвоиры, потом Герцог со Штуббе и замыкающими солдатами. У дверей возле стены находят тело убитого русского, которому ранее выстрелили в голову, но было заметно, что правая нога его раздроблена, будто по ней проехались танком, а потом замотали в грязные тряпки. Подойдя к трупу, Петрович снял с головы пилотку, прижав ее к груди, а стоявший рядом усатый перекрестился.       - Подвал, - приказным тоном потребовал на русском оберфюрер, бросив в их сторону недовольный взгляд, и судя по всему он терял терпение.       Петрович с неохотой показывает на люк в полу, смотря на фрица с презрением, сжав плотно губы. Переведя взгляд с него на стоявшего рядом солдата, Герцог коротко кивает ему, указывая, чтобы их вели вниз. Как только открыли крышку люка, та с грохотом ударилась об пол, так как старые петли не выдержали и переломились. Вздрогнув, Петрович смотрел в черную дыру у себя под ногами, не решаясь сделать шаг, будто там что-то находилось и смотрело на него, ожидая неверного движения. Один из немцев что-то говорит, что-то короткое, скорее всего ругательство, и тут же пинает ивана в спину. Пролетев две ступени, русскому все же удается поймать перилла обеими руками, просто чудом не переломав себе шею. Усатый медленно, но все же пошел сам, боясь такой же участи, как и у его командира. После них в подвале оказались уже и солдаты. Спускаясь по ступеням, Курт, почувствовав то гнетущее настроение, что было и у иванов, и у его подчиненных, достал Люгер. За ним шел Штуббе, тоже держа наготове пистолет. Как только все оказались внизу, то увидели, что посреди небольшого помещения стоит какой-то алтарь, тускло освещенный из трещины в стене. Осматривая его, оберфюрер напрягал глаза, пытаясь разобрать хоть что-то, но алтарь будто бы нарочно сливался с темнотой, окружавшего его. "Свет!" – прогремел в могильной тишине голос командира, и эсэсовцы тут же стали ставить на пол фонари, направляя их лучи на алтарь. Вот теперь Курт мог осмотреть алтарь. Древний, вырезанный из черного дерева постамент был украшен какими-то странными символами, которые ранее никто не видел, стертых от времени. Подойдя ближе, Курт рассмотрел и следы черной от времени крови. Подняв руку, он провел по алтарю пальцами. Подушечки пальцев будто по наждачке провели с грубым зерном. "Это оно," – прозвучал внутренний голос в голове, заставивший Герцога потянуться к книге, которая все время покоилась в сумке. В это время Штуббе вернулся к лестнице и сел на одну из ступенек, все еще держа в руке пистолет. На душе было неспокойно; что-то странное было во всем этом: сначала тишина в лесу, теперь это. Одноглазый нахмурился, наблюдая за тем, что делает оберфюрер. Ему не только не нравилось это, все это пугало его, но перечить командиру Рихард не мог.       - Отправляйся наверх и проверь, что там, - не отрываясь от разглядывания алтаря, приказал Герцог, зная, что послушный и исполнительный одноглазый сделает все.       На самом деле Рихард был даже рад свалить из этого места, оно пугало его не хуже, чем окрестности, а может даже и больше. Нет, он не слышал голосов, о которых все твердили иваны, как бы ни прислушивался; его пугало именно сама обстановка – стоило солдатам поставить тут фонари, пусть хоть и тусклый свет, но его хватило для того, чтобы рассмотреть стены подвала, на которых виднелись черные от времени кровавые брызги, а пол был залит чем-то черным, по углам виднелась копоть и следы векового воска. Алтарь, как монумент, поставленный кем-то, внушал ужас, стоило только взглянуть на него. Не став разглядывать еще и его, Штуббе поднялся и затопал наверх.       Достав книгу, что была древнее, чем сами руины, Герцог открыл ее и на вложенном в нее листке про себя прочел, что смогли перевести ученые, проведя подушечками пальцев по изображению уже на странице книги, где было изображено странное чудовище, вокруг которого был огонь. Положив книгу на алтарь, Курт начал читать какие-то непонятные слова, произносимые языком мертвых – латыни, подняв руки в стороны. Его голос эхом отскакивал от стен подвала, оглушая. Не переставая читать, он вытащил свой кинжал и порезал ладонь, окропив кровью алтарь, попав еще на страницы древнего фолианта. Стоявшие тут пленные и солдаты с опаской смотрели на сошедшего с ума оберфюрера, но ни те, ни другие не мешали странному и пугающему процессу, столпившись у стен. Когда же слова закончились, Курт отступил на шаг, ожидая, что будет дальше. Наступившая после тишина нарушалась только тяжелым дыханием раненого командира красных, стоявшего у стены рядом со своими оставшимися подчиненными. Прислушиваясь к каждому звуку, Герцог на какой-то момент начал думать, что ничего не вышло, что это все бредни, сказки, придуманные для детей, забытые веками, в полном разочаровании сжав порезанную руку в кулак, чувствуя, как теплая кровь стекает тонкими ручейками сквозь пальцы, опадая каплями на пол. Собираясь отдать приказ о расстреле пленных за ненадобностью, Дьявол бросил взгляд на то, что по началу не привлекло его внимания – та кровь, что попала на страницы книги, исчезла, но ведь он отчетливо помнил, как это случилось. Засмотревшись на фолиант, оберфюрер вдруг услышал, будто бы по полу кто-то ходит, - осторожны шажки прошлись от стены позади него до алтаря, а потом вдруг рванули к лестнице. Проследив за звуком, мужчина увидел, что то были крысы, до этого сидевшие тут, не зная гостей, теперь потревоживших их. Животные с недовольным, а может и испуганным писком стали быстро пробираться вперед, прыгая с одной ступени на другую. Несколько крупных особей при виде людей начали издавать противный писк, означавший только то, что те помешали их спокойному укладу.       Выругавшись, Курт захлопнул книгу, махнув рукой солдатам, как вдруг одна из досок под его ногами затрещала. Отшатнувшись к стене, он удивлением и испугом увидел, как алтарь начал медленно оседать, а потом в один момент внезапно рухнул вниз, словно под полом было еще помещение, подняв столько пыли, что находящимся тут пришлось закрыть рты ладонями, чтобы не вдохнуть удушливый смрад, начавший распространяться из провала.       - Твою мать! – сорвалось с губ командира красных, начавшего кашлять.       Пыль все не оседала, а казалось, начала сгущаться, поднимаясь, как туман, что видели в лесу. Чуть наклонившись вперед, Дьявол обнаружил, что то место, куда провалился алтарь, больше походило на колодец, дна которому рассмотреть не удавалось. Неожиданно начали гаснуть фонари, но перед тем, как погас последний, оберфюрер заметил, как что-то черное, словно тень потянулось из провала. Закричал командир иванов, его вопль оглушал своим безумством. Следом за ним раздался крик одного из солдат. Сверху послышалась возня и топот. И вот в проеме потолка появился Штуббе, светя перед собой фонарем.       - Герр…       - Назад! – рявкнул тот, к кому обращались, доставая Люгер, наставляя его туда, где раздался еще один крик, но было не понятно, кому именно было это сказано, одноглазому, а может иванам, или тому, что сейчас забирало всех по одному.       До уха долетали обрывки фраз из молитвы «Отче наш», как вдруг она тут же оборвалась, превратившись в вопль, в котором было столько ужаса и боли, что начавший спускаться Рихард, отпрыгнул назад. Душераздирающие крики, голоса, молящие о спасении, еле различимый шепот наполнили подвал, и их становилось все громче и громче, превращаясь в оглушающий вой. И что больше всего пугало, так это то, что в этой непроглядной темноте, Курт не мог разглядеть того, кто же или что же утаскивало в провал. Он привык к тому, что видит врага, и, каким бы тот ни был, он не боялся, никогда; но не сейчас – сейчас его врагом была безликая темнота, поглощавшая одного за другим, от которой веяло могильным холодом, вихрем поднимавшимся из провала. Что-то холодное коснулось лица, и Герцог замер, с такой силой напрягая глаза, чтобы увидеть, что или кто перед ним, от чего они начали болеть, но ничего, кроме темноты он не видел.       - Дьявол! – послышалось сверху, и вдруг луч фонаря разрезал мрак, столпившийся туманом вокруг оберфюрера.       Что-то закричало, завыло, и вдруг темнота расступилась, опадая хлопьями пыли и тумана, витавшего тут. На кончике языка чувствовался привкус крови, которым был пропитан ядовитый воздух, вдыхая который Герцог чуть не закашлял, вовремя подавив в себе это желание. Махнув ладонью перед собой, предприняв попытку разогнать марево, подсвеченное светом фонаря, он прищурился, только теперь разглядев, что на полу валяются все те, кто спускался с ним. Их обезображенные лица и тела, покрытые царапинами, глубокими ранами от когтей какого-то крупного животного, истекали кровью. Один из солдат даже сжимал рукоять автомата, смотря безжизненным взглядом в потолок.       - Какого хрена тут произошло? – раздался слабый шепот Рихарда, - Курт…       Слыша его, Герцог не торопился отвечать, смотря на забившуюся в угол существо, которое пару секунд назад он вызвал благодаря обряду. "Получилось," – подумал он, приближаясь. Присев на корточки, оберфюрер достал спички и зажег одну, чтобы посмотреть на то, что вылезло из бездны. Но какого было его удивление, когда он увидел обнаженную девушку с белыми волосами, с ненавистью смотревшую на него.