• • •

Это больше не помогало. Когда Эйгон впервые это осознал, его чуть не стошнило от внезапно нахлынувшей паники. Вино больше не могло расслабить его сведённые вечной судорогой мысли. Сколько бы он не пил, сознание оставалось ясным, даже когда тело переставало слушаться. Какой толк от пьяного тела, когда разум остаётся трезв? Всё становится только хуже. Эйгон с ужасом думал о том, что, похоже, исчерпал отведённое ему время блаженного забытья. Ему больше некуда бежать. Из ловушки собственных страхов и чужих ожиданий теперь совсем никак не выбраться. Пустота в груди, сводящая его с ума, росла вместе с ним. Эйгон не помнил времени, когда её твердые ребра не распирали бы его грудную клетку. Это было всегда. Это всегда требовало пищи, но никогда не могло насытиться. Наверное, в детстве пустоту можно было наполнить любовью, заботой и принятием… Наверное, другие научились самостоятельно заполнять её чем-то другим. Эйгон чувствовал себя ужасно ничтожным, потому что так и не придумал ничего лучше, чем заливать её вином. Другие справлялись лучше, хотя им тоже никто не помог. Эйгон знал, что брат и сестра больны тем же недугом, но их способы не выглядели такими жалкими и не вызывали осуждения. Пустота Эйгона была практически всеядной, она жадно глотала презрение и раздражение окружающих, потому что ничего лучшего получить не могла. Жуткий голод заставлял Эйгона впитывать ненависть и снисхождение — всё, что можно было посчитать проявлением внимания. Всё что угодно, кроме безразличия. Привычный шум борделя вливался в уши, ничуть не тревожа и не отвлекая. Эйгон больше не видел смысла пить, но кувшин с вином всё равно стоял неподалеку. Для видимости. Светлые волосы спутаны, одежда в беспорядке, а на воротнике пятна вина. Для видимости. Эйгон неподвижно смотрел в стену, устало закрывая глаза и медленно их открывая. Было поздно, день прошёл по нему табуном диких лошадей, но он не мог расслабиться, не мог уснуть. Знакомые лёгкие шаги в коридоре заставили его встрепенуться. Эйгон торопливо схватил кувшин с прикроватного столика и завалился на спину, прижимая его к груди одной рукой. Дверь бесшумно открылась и на пороге возникла высокая фигура Эймонда в плаще с капюшоном и отчётливо написанной на лице брезгливостью. Эйгон наблюдал за ним сквозь ресницы, размеренно дыша, будто во сне. Он никогда не был достаточно вменяем в эти моменты, чтобы запомнить их. Теперь они стали единственным, что ему осталось. Несколькими широкими шагами Эймонд оказался у кровати и без лишних церемоний тряхнул брата за растянутый воротник. Эйгон сонно что-то промычал, выпуская из рук кувшин и слабо размахивая руками, будто от Эймонда можно было просто отмахнуться, как от назойливой мухи. — Просыпайся, — сухо велел тот, хлопая Эйгона по щекам. — Вставай, я не буду тащить тебя на себе. Эйгон знал, что будет, и только недовольно поморщился, переворачиваясь на бок. Не дождавшись никакой осмысленной реакции, Эймонд тяжело вздохнул и решительно поднял его на ноги. Он перекинул руку Эйгона себе через плечо, больно сжал запястье и за пояс прижал брата к себе, чтобы он не сполз на пол. Ещё раз тряхнув безвольное тело, чтобы хоть немного привести его в себя, Эймонд потащил брата к дверям. Эйгон еле-еле переставлял ноги, старательно изображая пьяного. Никаким другим способом он не мог добиться этой иллюзии заботы. Пусть она горчила на языке привкусом раздражения и презрения, Эйгон старался фокусировать внимание на тепле, исходящем от чужого тела, и ощущении, что ему не дадут упасть, что бы не случилось. Эймонд был достаточно сильным, чтобы вернуть его домой в любом состоянии. Но плестись рядом было всё же приятнее, чем отдавить себе все ребра о чужое острое плечо, поэтому Эйгон предпочитал переставлять ноги самостоятельно. Похоже, он стал действительно мастером своего дела, если за всё это время, Эймонд ни о чём не догадался. Иногда Эйгону казалось, что на самом деле брат давно его раскусил, но разве стал бы он ему подыгрывать? Стал бы терпеть чужую лохматую голову на своём плече, если бы знал, что всё это вовсе не обязательно? Если бы Эйгон знал, что пропускает, то перестал бы пить намного раньше. Эймонд шептал себе под нос какие-то проклятия, зло подтягивая сползшее тело повыше. «За что только тебе такое наказание», — подумал Эйгон, елозя щекой о ткань его плаща. Эймонд делал ему больно. Не слишком сильно — ровно настолько, чтобы это казалось необходимым. Должно быть, так выходило наружу его раздражение. Эйгон не придавал этому значения, он считал шаги до своих покоев, нарочно замедляясь и создавая брату лишние проблемы. Когда они наконец добрались до спальни Эйгона, Эймонд уже заметно устал, дыхание его стало тяжелым и шумным. С облегчением сбросив брата на кровать, он потянулся и с удовольствием расправил плечи. Он сделал всё, что от него требовалось. Эйгон перевернулся с боку на бок, сонно бормоча себе под нос. — Эймонд, — невнятно протянул он, хлопая слипшимися ресницами. — Эймонд, братец, я так тебя люблю. Это ты? Слова перешли в пьяное мычание, а на лице Эймонда снова отчётливо проступила брезгливость. Такая же, как в борделе. Эйгон зажмурился, чтобы не видеть этого. Надо было упасть с кровати или изобразить приступ тошноты, чтобы задержать момент ещё ненадолго, но время было упущено — Эймонд ушёл и хлопок двери значил, что занавес опущен, представление окончено. Эйгон лежал в темноте и прислушивался, надеясь расслышать удаляющиеся шаги — всё зря, Эймонд ходит как тень. Тишина начала звенеть и Эйгон резко сел на постели, чтобы прервать этот звон. Комната, едва освещённая лунным светом, вдруг показалась ему ужасно просторной. Такой просторной, что в ней легко можно было потеряться. Эйгон до крови прикусил щеку и принялся рассеянно растирать запястье. Завтра на нём проступят следы чужих пальцев. Пустота была голодна как никогда.