Скрипочка.

1. В одном  старом как сама Русь Приволжском городе, на заре 80-х, в микрорайоне с модернистским названием “Аэропорт”, имел радость жить прилежный мальчик по имени Игорь. Игорь вполне прилично учился, имел соответствующее успеваемости зрение (минус шесть), чисто мыл шею — как и подобает всем хорошим еврейским мальчикам — а ещё любил маму, и, разумеется, ею же до беспамятства был любим. Как и всякий советский школьник, он обладал соответствующими классовыми чертами, впрочем, в отличие от своих менее изобретательных сверстников, он не заполнял свободное время праздным шатанием по улицам в поисках приключений (или металлолома на худой конец), а овладел тонким искусством — бездельничать на виду у всех, и даже получать за это похвальбу.  Самым приятным видом безделья Игорь находил рисование и лепку миниатюрных фигурок из советского оборонного пластилина, в чём достиг весьма похвального для своих лет мастерства; пожалуй, он мог бы стать хорошим ювелиром (но стал зубным техником — профессия не менее интеллигентная, и тоже в некотором смысле подразумевает изготовление изделий из золота). Временами Игорь проигрывал в голове очередную вариацию излюбленной мечты о том, как в его жизни неожиданно появляется какой-нибудь троюродный дядя из далекой и теплой страны у Мертвого моря; пусть его зовут, скажем, дядя Борух, или дядя Иосиф. Талант мальчика так его впечатляет, что он забирает его с собой, ведь — вот совпадение! — дядя имеет самое большое ювелирное дело в Тель-Авиве. А дальше в мысленном эксперименте Игоря обычно закручивался лихой приключенческий сюжет: шпионаж, загадки истории, путешествия, и разумеется француженки. Куда же без них. Шло время, но с Игорем всё никак не случалось ни дяди Боруха, ни Иосифа, ни Тель-Авива; ни загадок истории, и уже тем более — француженок. Кругом, куда ни посмотри, был только монотонный, как кирпичная кладка, советский быт; бурлаком волокущая семью мама-врач, пропадающая на бесконечных сменах; мясо только по праздникам, на сладкое — клюква в сахаре, а по субботам — мороженое за 48 копеек; но когда набежит тоска, то её вмиг разгонит гуляющий в голове ветер идиллической безмятежности. Однажды мама как бы невзначай сообщила, что нашла интересное (и весьма достойное) внеклассное занятие для сына. Одному лишь Б-гу известно на каком фундаменте воздвиглась та идея, но мама решила, что сын должен заняться…  … скрипочкой.  Может из национальной традиции, зазвучавшей в унисон с первыми нотами перестройки. Духовной жаждою томимый советский народ с одержимостью подростка ломанулся примерять на себя все подряд этнические и религиозные идентичности. Может быть, светская мама вдруг ощутила связь со своей — прямо скажем — непростой для XX-го века национальностью. А может из отчаянного желания уберечь сына от бесславного пути криминального элемента, она нашла занятие с хулиганством несовместимое настолько, насколько это вообще возможно. На благодатных почвах окраин регионального центра пышными зарослями цвели и плодоносили идейные и генетические наследники тех, кто проиграл в классовой войне свои последние портки, по ошибке приняв советский режим за катран на малине. Даже милиция в единогласном молчании смирилась с бессмысленностью попыток взрастить на том поле хоть сколько-нибудь благородные хлеба́, и от греха подальше убрала серп советского правосудия в сарайку. Поэтому так называемые “криминальные элементы” колосились в Аэропорту, как рожь в колхозах Белоруссии.  Новость о грядущих занятиях в музыкальной школе вызывала у Игоря несколько противоречивые чувства, но в первую очередь он особенно ясно ощутил себя состоящим в группе риска.  Ещё больше он утвердился в своей принадлежности к группе риска после того, как вечером чуть дольше обычного посмотрел на себя в зеркало: с той стороны на него тревожно таращился худосочный мальчик, раз в полминуты поправляющий толстенные очки, и прижимающий к себе футляр со скрипкой, как бы указывая на исключительную личную ценность предмета в чехле — идеальная жертва. В таком виде пересекать территорию потенциального противника было не просто рискованно — смертельно опасно.  К тому же Игорь подозревал, что скрипка — это совсем не про него. Ну, или он — не про скрипку. Нет, музыку он любил, хотя в основном эстрадную, но что-то в этой бухгалтерии не сходилось.  С одной стороны — мама, только что сделавшая дорогой, пусть и бесполезный пока подарок (собственно, инструмент для будущих истязаний воли). Интерес мамы питался подобно большевику: от абстрактной, но феноменально мощной идеи. Правда, идея была совсем не большевистская: “обучить Игоря музыке”. Сам Игорь не был против; но и “за” никогда не выступал. Ведь на другой чаше весов был неиллюзорный риск отхватить в глаз, или в печень, или по голове, с позорной утратой дорогостоящего инструмента; еще раздражала перспектива прощания с привычным укладом жизни; и это не считая нарастающего экзистенциального несварения от всей этой затеи в целом. Навряд ли это была встреча с судьбой, ибо про такие встречи, как эта, обычно говорят “не сошлись характерами”; Игорь же хотел обойтись вообще без встречи, и сразу — по наитию — перейти на этап окончательного решения. Поразмыслив еще несколько минут, он решил, что получить фингал и лишиться скрипки — это, конечно, страшно, но в колоде еще до раздачи лежал непобедимый козырь: если он откажется, то мама огорчится. А огорченная еврейская мама — бедствие катастрофичнее Казней Египетских. Хуже саранчи с неба, или полчища кровососущих гадов, с одной разницей: от огорченной мамы не скрыться. Нет, отказываться было нельзя. “Что ж, пусть будет пока так — буду заниматься”. Игорь смирился с неизбежностью врéменного стратегического отступления с целью перегруппировки: назавтра уже нужно было появиться в школе искусств, а значит в дипломатических интересах предстоящего знакомства с преподавателем хорошо выспаться будет верным решением. Обремененный этими мыслями, он лег.  В странном горячечном сне той ночью он видел скрипку, висящую над его головой, как кинжал над Дамоклом — на тонкой струне, спущенной из глубин небесной бездны; скрипка была с ценником: “цена 65 р. 00 к. —”  Во сне он всё время носил с собой пустой футляр: ждал встречи своей несчастной головы с Дамокловой скрипкой, чтобы наконец заполучить её, и спрятать. Но струна всё никак не разрывалась. Кошмар приходил ещё пару раз в ту ночь, а под утро сменился приятным сном про магазин грампластинок, где вместо совдеповской безвкусицы полки ломились от красочных обложек психоделик-рока, дипёпл, и юрайхип. Так он и гулял среди пластинок Хендрикса, Джоплин, и калейдоскопического множества легендарных альбомов; уходя, он купил настоящего “Сержанта” Битлов за 25 рублей. Дорого. Но за такой пласт можно и душу продать.  Пробудился Игорь легко, окрыленный радостью уже совершенного, но ещё не осознанного открытия. Эврика! Эврика! Ну разумеется! Только что — эврика..? Ответ маялся где-то в области солнечного сплетения. Нельзя было отвлекаться. Он собрал ранец, взял инструмент, и, исполненный ясности, отправился в школу. 2. Самыми тяжелыми оказались последние сто метров перед домом. В душе у Игоря на все девять баллов по Рихтеру колошматило тектонические плиты. Вот бы сейчас откуда-нибудь появился какой-нибудь дядя… Пусть этот будет геофизиком или орнитологом. Он выйдет из-за угла дома, пропахший костром, лесом, и табаком, закрутит ус, и, преградив широкими плечами вход в подъезд, громогласно объявит: — Ну здорóво, молодой! Дело к тебе есть — и всесоюзной важности. Не хватает одного человека в трехнедельную исследовательскую экспедицию на Кавказ. Срочно отбываем сегодня самолётом. Готов помочь? — сказал бы он, и они бы улетели в экспедицию на Казбек, собирать образцы базальта, или фотографировать краснокнижных птиц.  Однако дядя как всегда не появился. Не было дяди. Мечтать о нём Игорю нравилось. Справедливости ради, кроме непомерной вины, Игорь ощущал удивительно успокаивающую уверенность если не в гениальности, то как минимум в крайней изобретательности своей махинации.  Ведь двумя часами ранее он обменял новую скрипку производства ММП РСФСР РосМузПром на следующий перечень ценностей: двадцать пять рублей одной купюрой, три бутылки лимонада “Дюшес”, два билета в к/т“Икар” на вечерний сеанс завтра, шариковую ручку “мадэ ин ГДР”, плюс два синих стержня к ней — сменных, фирменных. Но самое главное — иммунитет, закрепленный словом пацана, и договором с подписью его, Игоря Вайсмана, и каракулей Славки Красноухова, кто за шпаной местной смотрит. Как всё это удалось устроить Игорь ещё не совсем понимал.  Конечно можно было и без бумажки, но если все пацаны с округи прибегут “позырить как Славян с хилым типóм с третьёва подъезду какой-то дóговор пишуть”, то каждый потенциальный обидчик увидит, что Славка с Игорем говорят на равных, а значит крепче будут узы. Ну а ещё Слава просто знал цену вещам; новую скрипку он продаст рублей за 50, не меньше, а бумажка — да Б-г с ней, давай свою бумажку. Сделка была выгодна всем.  Поначалу зрителей в подсобку набилось человек двадцать. Слава курил, говорил как блатной, всё время что-то перекладывал на столе, отправил какого-то шкета по пустяковому поручению — либо сам так развлекался, либо демонстрировал власть при собравшихся. Что Игоря удивило, так это то, что Красноухов ни на секунду не засмеялся от предложения подписать бумагу. Он видел в ней реальную силу. Выходит он был кем угодно: жлобом, шпаной, хулиганом, но не предателем, и уж точно — не идиотом. Его прихлебалам их обезьяний гогот был простителен, ведь то был их последний шанс не возыметь за подобную выходку последствий на свою несчастную хребтину. “И всё-таки деньги помогают решить многие из проблем”, подумал Игорь. “Но не все” — тут же напомнил ему опустевший футляр с надписью “РосМузПром”. Скоро его нужно будет предъявить дома, обрамленным в жалостливый рассказ. Рассказ без единого слова правды. Вот тебе, бабушка, и Дамоклов меч.  Когда знаешь, что дома не ждёт ничего хорошего — замечаешь какой воздух становится густой. Игорь медленно шагал в его толще в сторону дома. Пружина подъездзной двери издевательски захихикала, заскрипела будто бы громче обычного. Ну, вот и всё. Теперь каждый шаг по ступеням парадной лестницы прибавлял по килограмму свинца в ботинки. Переставлять ноги получалось не чаще раза в минуту. Из ниоткуда взявшиеся критические голоса сверлили совесть на высоких оборотах.  “Предатель! Предатель! Продал мечту за двадцать пять рублей, три бутылки лимонада, и авторучку. Вот во сколько ты её оценил”.  Но… Ведь это была не его мечта. Более того — скорее всего даже не его мамы. Так отчего же был такой противный привкус? Или всё-таки он всё правильно сделал?  Отворив дверь, и надев своё самое трагическое лицо, Игорь медленно вошёл на кухню. Прокашлялся. — Мам… У меня скрипку отобрали. Вот, один футляр только остался...  Матушка подняла уставший взгляд; ему показалось, что она вот-вот улыбнётся, но он ошибся — в следующее мгновение она выстрелила всепроникающим лучом гиперболоида ему прямо в душу и прожгла её насквозь. Вердикт был вынесен за секунды, и не подлежал обжалованию — она поняла всё. Почти всё. Дело было закрыто без права апелляции, и даже без дополнительного слушания. Он знал это. Сейчас будет зачитан приговор. Но вместо этого мама кивнула, и, тщательно проговаривая слова, ответила:   — Жалко. Ужинать будешь? Завтра сколько уроков? Делец был готов ко всему, он вынес бы любые техники дознания; легенда была прописана настолько тщательно, что были учтены даже расписания уроков потенциальных (разумеется несуществующих, но всё же) грабителей. Любой допрос разбился бы об эти фортификации. Только вот допроса не случилось. — То есть… И всё?  Мама отвернулась, и ровным гипнотическим голосом проговорила: — Ещё одну скрипку я тебе не куплю, денег у нас нет. Это была твоя ответственность. Ты её не сохранил. Значит, ты не будешь учиться в музыкалке. Зачем ещё что-то говорить?  — Не знаю, — Игорь едва заметно пожал плечами — С чего ты кстати была так уверена, что мне это вообще интересно?  Мама слегка улыбнулась.  — Не была. Зато теперь уверена.  Закрыв предательски раскрывшийся от удивления рот, махинатор замолчал, и более не сказал ни слова до самого утра.  Так что, выходит афера выгорела, или нет? Заснуть в ту ночь было просто невозможно. Почему мама не разоблачила его? Обдумывание заняло еще несколько ночей после, но с мамой эта тема больше не всплывала ни разу. Так и осталась мистерией, отгадку которой они оба знали — но не обсуждали за ненадобностью.  3. Чехол от скрипки собирал пыль на балконе уже  много лет.  Где-то там, в глубине культурного слоя так-и-не-победившего социализма, лежал крайне личный артефакт.  Разумеется, Игорь разгадал загадку того вечера; не сразу, конечно. Мама всё поняла. И ответственность за это легла на него с такой силой, что он больше никогда так не поступал. Договор со Славой мама Игоря никогда не видела, и до сих пор даже не подозревает о его существовании. Да и не было в нем особой нужды: шпана на районе и так его не трогала (то ли после тех событий, то ли всё это было его личной выдумкой). Уже взрослый Игорь склонялся ко второму варианту. Но первые пару лет договор всё-таки лежал в ранце, то в одном учебнике, то в другом. А после был упрятан туда, где никто никогда бы не стал искать: в тот самый футляр.  Там он и лежит — письменный памятник предприимчивости и безрассудству, записанный синей немецкой авторучкой, аккуратным почерком советского школьника на двойном тетрадном листке в клетку. И пусть содержание его — сущая глупость и наив, он полон самой неуловимой субстанции в исторической науке — настоящих голосов прошлого.