Глава 1. Крест и хлеб

«Меня зовут Юрген Сабатьер, я живу со своей мамой Хелен и моим братом Люком в большом городе Берлине. Мой папа Жак где-то очень далеко от дома. Я очень по нему скучаю. У меня был еще дядя Эрвин, но он умер год назад. Сегодня 20 апреля 1945.» Как же я был наивен. Опять же, что еще можно ожидать от семилетнего парниши, запертого в осажденном Берлине в 1945 году. Время от времени я ловлю себя на вопросе: почему мы тогда не попытались бежать из Берлина и установить контакт с Союзниками? Хотел бы я сейчас задать этот вопрос моей матери, но увы, для этого слишком поздно. Все, что мне остается – это вспоминать о самых страшных днях, через которые я тогда прошел… Берлин, конец апреля 1945 года. Маленький мальчик, живущий на Бисмаркштрассе с мамой и братом, застал первый артиллерийский обстрел, попадающий в городскую черту Берлина. Это был не первый раз, когда мне приходилось бежать в бомбоубежище, но это был первый раз, когда я задался вопросом зачем это было нужно. В небе не было ни единого самолета, а сирена, вечно визжавшая у нас под окнами, молчала. Ответ на мое незнание прилетел на сверхзвуковой скорости в небольшой магазинчик через улицу. Это была местная пекарня, в которой мы с братом после дня в школе покупали себе крендели. Люк был на два года старше меня, потому забирал меня из школы, пока мама работала. И вот сейчас эта самая пекарня словила 122мм советский фугас в витринное стекло на моих юных глазах. Я почувствовал… гнев. Что такого сделал пекарь?! Какого рода надо быть существом, чтобы вообще посметь взять магазинчик господина Нойманна на прицел?! Разумеется, я уже тогда был хорошо осведомлен о войне, доктор Геббельс сделал так, чтобы каждый юный немец знал, с кем мы сражаемся и почему. Но я еще никогда не видел осунувшегося и страшного лица войны так близко. Ах, несчастный невинный я ребенок… Первый артиллерийский удар был относительно коротким, но по мере приближения апреля к концу, усиливались и частота, и длительность обстрелов. Моя семья на какое-то время практически поселилась в бомбоубежище. 28 апреля мы увидели движущихся по улице советских солдат. Двигались они быстро, при этом их сопровождал темно-зеленый танк с огромной пушкой, на которой был дульный тормоз. Мы в тот момент прятались в квартире, но только у меня хватило любопытства и дурости выглянуть в окно. Вдруг, вспышка с другого конца улицы поразила танк, создав облако искр. Я даже увидел, как огонь полыхнул из командирской башенки, а солдаты открыли беглый ответный огонь. По ним полоснули зеленые трассеры, отчего несколько солдат завалилось на мостовую, пока остальные рассыпались по бокам улицы в поисках укрытия. Наблюдать с моей точки было невероятно увлекательно, вот только меня быстро оттащили и хорошенько отшлепали в наказание. Мама была белая, когда оттаскивала меня, опасаясь, что меня заметили солдаты, или задела шальная пуля. Ее страх передался Люку, который зыркал на меня с долей ненависти за предательство, что я по его мнению совершил, посмотрев в окно. Или то была зависть, что я смог увидеть перестрелку?.. Относительная тишина настала уже 1-ого мая. Мы услышали передачу от адмирала Деница о кончине Фюрера прошлой ночью. Какофония пулеметного огня и взрывов быстро и резко сошла на нет. Мы только видели людей, снующих в развалинах, в которые превратилась наша некогда прекрасная улица. Только тогда я осознал, насколько нам повезло: наш дом почти не задело, потому что немецкие солдаты не успели тут окопаться, и наш дом избежал участи стать куском бетона. Другие же дома выглядели безжизненными пустыми оболочками, тени прошлых себя. Позднее тем же днем в наш дом поселились несколько советских офицеров, занявших пару пустующих квартир. Моя мама дала мне и моему брату строгие указания даже не смотреть в их сторону, что уж там о разговорах с ними. Люк запомнил приказ быстро, а вот меня одолевало любопытство. Эти люди и есть звери, о которых говорил доктор Геббельс? Это они разрушили пекарню господина Нойманна, и если да, то за что? Это мое любопытство позднее станет краеугольным камнем в моей навсегда изменившейся картине мироздания. Вскоре после окончания боев, Советы начали реконструкцию Берлина. Они расчищали завалы, организовывали транспорт и даже раздавали еду. Моя мать, однако, была непреклонна. Ей пришлось сменить работу, чтобы сотрудничать с американцами, прибывшими чуть после падения Берлина. Проблема была в том, что у американцев не было провизии для раздачи. В связи с этим, маме и брату пришлось заняться тяжелым изнуряющим трудом, чтобы заработать на хлеб, пока я сидел взаперти у нас в квартире. С учетом моего опыта, я понимаю, что тогда это было необходимое зло, но в тот момент… Бедный семилетний мальчик, один, без единого развлечения, кроме того, чтобы весь день таращиться из окна. Предательство чистой воды! И вот он я, провожу дни напролет в невероятной скукоте и голодный на грани обморока. Однажды, Советы подвезли на нашу улицу прицеп, от которого исходил невероятнейше аппетитный запах свежего борща. Я к тому момент уже пробовал блюда из той же репы, но никогда еще не нюхал такой вкуснятины. Потом, я заметил двух солдат, что отцепили прицеп и надели фартуки. Да это была настоящая полевая кухня! Вскоре, к ней выстроилась очередь из людей, желающих получить порцию горячего супа. И тут, из желудка послышалось недовольное голодное урчание. Но мне было слишком страшно просто взять и попросить еды. Потому, мой детский мозг родил хитрый план: КУПИТЬ себе и семье немного супа. Вот только на какие деньги? Мама приносила только еду, а брат взял некоторые украшения, чтобы продать. Ну конечно! Я быстро нашел вещь, которую лично считал очень ценной: Железный Крест моего дяди, оставленный маме. Конечно, тогда я рассудил, что раз дядя умер, то и Крест ему уже не нужен. Только потом я в полной мере осознал цену памяти. Но на тот момент, я открыл дверь и скромно вышел на улицу, отчаянно желая выменять себе горячей еды. Стоило мне выйти на побитую улицу, как страх перебил мое чувство голода. Легко смотреть на солдат с высоты третьего этажа, но стоит тебе выйти, как все вокруг становится огромным, настолько, что захватывает дух. Посему я ощутил шаткость в моих коленях и нарастающую слабость по мере того, как я шаг за шагом приближался к кухне. Я не дошел и до половины улицы, как я услышал чей-то окрик со стороны. Я повернул голову и к своему неописуемому ужасу увидел советского офицера, выходящего из здания моего дома. «Секунду, молодой человек!», воскликнул он, явно смотря на меня. Я не смог выдавить из себя даже полслова, а мой инстинкт «ударь или беги» дал короткое замыкание и оставил меня дрожать там, где я стоял. Я даже заметил, как на меня уставились глаза из очереди. «Одну секунду. Ты не из 32 квартиры?», спросил он уже спокойнее, догнав меня. «Н-не… Д-да…», вякнул я, не зная правильного ответа на его вопрос. Я мог ощутить, как я бледнею с каждой секундой. В этот момент офицер заметил Крест у меня в ручке. «Что это? Это твоей семьи?», его допрос был похож на медленную пытку. «М-моего дяди…» «Продать пытаешься?» «З-за ед-ду…», на этом моменте глаза начали заливаться слезами. Я думал, что попался на самом страшном преступлении – непослушании указаниям матери, и что сейчас наказание за это преступление приведут в исполнение. Однако вместо этого, советский офицер что-то рявкнул поварам на своем чудном языке. Уже сегодня я понимаю, что он крикнул «Дайте мне буханку хлеба и шмат сала!», но тогда он запросто мог и оружие потребовать. Я был так напуган, что сжал в кулачке свой Крест до самой крови. Наконец, после, казалось бы, вечности, офицер сунул мне большущую буханку ржаного хлеба и брикет перченого свиного жира, который в Советском Союзе назывался «сало». «Когда твоя мама возвращается домой?», опять офицер начал свой допрос, но я мог разглядеть горечь и грусть в его виде, когда он присел передо мной на колено. «В-вечером…», ответил я, все еще не веря тому, что меня не казнят. «Супа хочешь?», был вопрос, который заставил меня вспомнить о том, что я вообще-то голодаю. За меня ответил желудок. Офицер поднялся и пошел к кухне. Секундами спустя, он вернулся с двумя большими мисками, полными горячего борща. Он протянул мне одну миску вместе с ложкой. «Ешь, молодой человек, ты Кащея-то тощее!», сказал офицер с улыбкой, пока я изо всех сил пытался догадаться, кто такой этот Кащей, и насколько он должен был быть тощим, чтобы быть тощее меня. Тот суп был самой вкусной вещью, что я когда-либо ел. Восхитительно богатое сочетание вкусов и теплоты, раздававшейся по телу, по сей день откликается в моей душе. Вне зависимости от места, времени или блюда, ничто не могло превзойти душевного и кисленького борща, поданного в слегка помятой жестяной миске. Прежде, чем я что-то смог осознать, я уже соскребал со дна остатки моего обеда, насытившись сполна впервые за прошедший месяц. И только тогда я понял, что за мой обед надо было как-то заплатить. «Держите, это моего дяди.», пробубнил я офицеру, что сел рядом со мной и наблюдал за моей трапезой. Я показал ему снова Крест в надежде, что этого хватит. К моему вящему удивлению, офицер растянул губы в неописуемой, но явно полной тоски улыбке и завернул мои пальчики обратно над медалью. «Оставь себе, малец. Солдат ребенка не ограбит.», сказал он, зачерпнув ложкой суп. Пожевав немного, он добавил: «Отнеси хлеб и сало домой, поделись с семьей. Ты дома один сейчас?» «Н-нет!», вскрикнул я, не желая случайно навести на дом нежданных гостей. Правда офицер видел меня насквозь, слегка прищурившись. «В любом случае, вернись домой и запри двери, пока семья не вернется. Сделаешь? Как тебя зовут?», спросил он. «Юрген…» «Что ж, юный Юрген, беги домой и береги себя.» Крепко держа мои сокровища в ручках, я попрощался с офицером и побежал домой, оставляя его наедине с его обедом. Я сделал, как было велено, заперся и оставил еду на столе. И в тот момент я осознал, что он говорил на немецком, будто на родном. Чуть позже, я выглянул из окна и случайно сошелся взглядами с тем офицером, который еще бродил вокруг кухни. Мы помахали друг другу и… Это был последний раз, как я его когда-либо видел. Вечером того же дня домой наконец вернулись мама и брат, уставшие и отрешенные от реальности. Правда, мама пришла в себя в тот момент, когда увидела на столе чуть подрезанный хлеб и шмат сала (мне захотелось перекусить). Она быстро вызывала меня на дознание касательно того, где мне достались эти продукты. Я, опасаясь наказания, но так и не научившись врать, рассказал, что меня перехватил советский офицер, пока я-… Я не успел договорить, как мне прилетела крепкая пощечина, а мама, побелев от страха, принялась кричать едва разборчиво, что я не имел права даже подумать выйти в одиночку, что я подставил всю семью под удар, и… И… И тут в дверь кто-то осторожно постучал. Мама, трясясь от волнения, закрыла нас с Люком в спальне, пока она сама пошла отвечать к входной двери. Я аккуратно приоткрыл щель в двери и увидел, как мама разговаривала с незнакомым мне офицером в черной кожаной куртке. Они говорили минут 10 о нашей семье, в основном, офицер хотел знать количество проживающих. Мама пыталась скрыть такую информацию, но он быстро разоблачил ее докладом офицера, с которым я сегодня встретился. Мама откровенно сдалась, но тут офицер вручил ей три странные бумажки, пожелал доброго вечера и ушел. Стоило замку щелкнуть на двери, как мама рухнула на колени, откровенно воя и держа эти бумажки. Мы с братом медленно и осторожно вышли из спальни к ней, а я уже готовился говорить «прости» и ловить новое наказание. Но… Вместо того, чтобы оторваться на мне, она обняла нас обоих с такой силой, что было трудно дышать. После этого, дома всегда было что поесть, а мама прекратила ходить на ее изнуряющую работу, проводя больше времени с нами. Она также перестала заставлять нас остерегаться советских солдат, но все равно она требовала держать дистанцию. Сильно позже в жизни, когда я просматривал оставшиеся старые документы, я наткнулся на эти бумажки. Это были талоны на еду, по одному на каждого тогдашнего члена семьи. Советы вручили их маме, чтобы она могла прокормить себя и нас. Бесплатно.