Пролог

      Это смешно, забавно, просто глупо и наивно. Тосе ну никак нельзя было привыкать к детским сказкам и, тем более, начинать верить им. Тоська вообще фантазии всегда старалась обходить стороной. Нужно ли, когда вокруг такой красивый и цветной мир, в рамках которого всегда есть все необходимое для счастья, искать какие-то там несбыточные чудеса? Зачем, абсурд ведь с любой точки зрения? Век здравого реализма как-никак. И Тоська предпочитала этого самого реализма и придерживаться, чтобы не зазеваться и досаду какую не прозевать. Лучше ведь сделать и посмотреть, что выйдет, чем не сделать вовсе, но жалеть потом бесконечно долго и горько, не так ли? В рамках разумного, конечно же.       – Тося! – раздался высокий крик вперемешку со смехом. – То!-ся! – еще несколько голосов подхватили развеселый клич, поднимающийся до пятого этажа и открытого окна, в котором белыми волнами колупались тюлевые бабушкины шторы, так легко от самого асфальта. – Ан!-то!-ни!-на!       Тоська подбежала к окну и высунулась бесстрашно за деревянную раму, помахав девчонкам, уже ждущим ее во дворе. Она не любила свое полное имя. Было в нем что-то нехорошее, особенно после крушения прогулочного лайнера. «Антонина Андреевна, по решению опеки Вы отправляетесь к своей бабушке…» – или как там было? Вспоминать не хотелось. Нет, жуть. Та беззаботная Антонина все равно осталась где-то в своем беспечном прошлом, вечно любимая, вечно счастливая. И Вадим остался. И… родители… Тоська потрясла головой, отгоняя непрошенные мысли. Хватит. Хватит этого всего. Здравый реализм. Ушедшего не воротишь. Антонины больше нет. Есть только настоящая, живая Тоська, которая может вылезти на крышу пятиэтажки из своего окна и сжать зубами холодное эскимо в темном шоколаде с апельсиновой цедрой, глядя на уютный огненный закат, окутавший весь двор. И бабушка еще есть. Бабушка Люся, которую все соседки называют смешным «Люсинда». Тосе всегда казалось, что это имя какое-то кошачье. Но бабушка уже привыкла, наверное, и потом, зачем бы опять ссориться с ней? В конце концов, баб-Люся первая и поначалу единственная отозвалась, когда узнала, что внучка ее брата внезапно осиротела. Могло быть и хуже. В целом, бабушка Люся была обыкновенной, такой, как и все бабушки: иногда ворчала, вязала по старой толстой книге, от которой пахло клеем и залежалым картоном, хорошо и вкусно готовила и дремала в кресле, когда ее остроугольные очки с тонкой оправой сползали на кончик носа. Тося нахмурилась. Она изо всех сил старалась быть благодарной судьбе за то, что смогла продолжить спокойное безбедное существование, но все же не могла до конца смириться с тем, что ближе всех оказалась именно бабушка Люся. В жизни Тоськи Оленёвой было еще полным-полно всякой родни, но она опоздала вся всего на пару часов. И к моменту, когда на баб-Люсин телефон посыпались звонки, все бумаги об опекунстве уже были оформлены. Это просто несправедливо. Тося надеялась втайне, что на клич отзовется Марьям – бывшая папина жена, у которой теперь новая семья, но которая Тоську любила и баловала, да и вообще оставалась подругой семейства Оленёвых. Или хотя бы бабушка Влада, которая на самом деле будто бы и не бабушка вовсе – моложавая, шустрая. Строгая, конечно, но справедливая и добрая. И она была из самой столицы. Вот, что важно. Плюс работала в сфере ай-ти – Тося о таком опекунстве только мечтать могла. Ах, как бы это было прекрасно – жить в столице, где столько возможностей даже в той же самой учебе! Но нет, судьба была коварнее: первой трубку взяла баб-Люся. И Тоська застряла в области, в мире фарфоровых котят и слоников, китайских ваз с тонкими иероглифами, милых тарелочек в сервантах и палисадников с морковкой под окнами пятиэтажек. Двадцать первый век, баб-Люсь! Двадцать первый! Одной ногой уже двадцать, считай, второй!       – Оленё-ё-ё-ё-ва! – закричало в окне, и Тося оторвалась от своих мыслей, круто разворачиваясь и бросаясь от окна в комнату быстрее-быстрее собираться.       – Иду-у-у!       – Тос-сенька, ч-што там за ш-шум? – это уже проснулась полушепелявая бабушка Люся. – Падруш-шки приш-сли?       Вот была бы это бабушка Влада, Тося бы уже давно проснулась по будильнику на новых смарт-часах. Или даже от мелодичного сигнала от умной колонки. Ишакова подарила бы ей: Тоська знает – бабушка их программирует в своей этой сказочной… то есть, волшебной… Нет. Просто в своей лаборатории (здравый реализм просыпается позже Тоси!).       – Девчонки пришли, – не слишком воодушевленно отозвалась Оленёва из своей комнаты. Похоже, звериные фамилии – это у них семейное. В крови. Владислава Степановна Ишакова. Людмила Михайловна Кошкина. Антонина Андреевна Оленёва. Ну просто курам на смех, чес-слово.       Бабушка зашуршала в соседней комнате, по привычке перебирая то, что под руку попадется. Зачем бы ей всегда начинать с этого день в тихие семь утра, Тоська представления не имела, но и спорить не собиралась. Одно дело просыпаться от шума выходные, когда положено валяться в кровати как минимум до девяти, и совсем другое – в те же семь уходить уже из дома в компании замечательных подруг. Там уж какая разница, если все равно надо вставать? Пусть, пока Тоськи нет, «Люсинда» шуршит и брюзжит, сколько угодно. Какое, в конце концов, ей будет дело, если вместо ворчания больше беспокоить будет адаптация в новом коллективе? Как к ней отнесутся одноклассники? Будут ли учителя воспринимать ее, как новенькую, или бросят сразу эту дурацкую «фишку» и начнут общаться нормально? Тося потратила много времени на подготовку, проблем в подхвате изучаемой темы не возникнет так и так. Пусть думают, чего хотят, но Оленёва в дураках не останется. Вот если бы она действительно была тут новичком, то другое дело. А Тося тут уже давно. И каждое лето приезжала к бабушке Люсе, уже перезнакомилась со всеми, все тут обошла и облазила, все места силы знает. Нет, она обязательно должна сойти за свою. Просто обязана. Особенно перед… Впрочем, это позже.       Посмотрев в зеркало, Тоська распрямила плечи и придирчиво оглядела образ. Мягкое трикотажное платье, «тянучее», как говорила мама всегда, черного цвета, подчеркивающее в выгодном свете фигуру. Белые брендовые кеды – подарок папы. Сумка через плечо. Глянцевый белый ободок на золотисто-русые короткие кудряшки, которые на солнце кажутся чуть рыжеватыми. Неплохо. Столичная штучка. Или… Ладно, может, и нет. Хотя здравый реализм этому не противоречит. Было бы меньше тяжелых книг для учебы, было бы проще – не приходилось бы прикладывать усилия для того, чтобы делать вид, что ей вовсе не тяжело. В новом классе важно быть хоть сколько-то не белой вороной, а то плакала репутация в первые же сутки. Снисхождение Тосе не нужно. Лучше будет, если она грациозно окружит себя подружками и будет держаться прохладно и таинственно. Никакие мальчики из глубинки ей не нужны, но вот найти кого-то, кто будет таскать за нее сумку и всячески ухаживать и защищать от зависти конкуренток, славно. Как минимум для лучшего вливания в коллектив. Потом можно будет не обращать на спутника никакого внимания или даже избавиться, если надоест, но это потом, когда все устаканится. Здесь уже целая наука – как так сделать, чтобы быть авторитетом, не прослыть ни заучкой, ни оборванкой… И тому подобное. Тоська, к счастью, пока только в седьмом классе, поэтому не надо волноваться об экзаменах. Можно и дурака показательно повалять первые несколько недель.       Оленёва взяла со стола несколько книжек, небрежно сунула в сумку и понеслась стрижиком в коридор. Бабушка Влада придумала называть ее стрижонком, когда Тося обкорнала длинные локоны до коротких кудряшек-кучерявок, и хорошо так придумала. Тоське нравилось. Незаметно схватив с полочки под зеркалом розовый кейс с беспроводными наушниками, который Тоська называла про себя «единственным настоящим подарком» против баб-Люсиных цветных вышивок на День Рождения, Новый год, Восьмое марта… и все остальные праздники, Тося выскользнула в подъезд без лифта и побежала вниз по лестнице. В открытом подъездном окне были слышны голоса девчонок, обсуждающих последние новости. Она пропускает все самое интересное! Тоська сорвалась кедами со ступеньки. Сердце ухнуло вниз и обмерло. Но пришедший на смену секундному страху смех оказался сильнее, и Оленёва, подобно самому настоящему олененку, поскакала через две ступеньки. Горизонт жестковато подпрыгивал в глазах. Вверх-вниз, вверх-вниз, площадка – пролет – вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз… В подъезде пахло металлическими перилами, побелкой и сыростью, однако едва Тося нажала на неприметную кнопку и распахнула дверь, в полутемный тамбур влетел запах лета и едва начинающих желтеть и отсыревать листьев. Бабье лето. Просто прелесть.       – Тоська! Ну наконец-то! – обрадовалась Катька Коростелькина, чуть ощутимо приобняв подругу за плечи. От нее пахло травянисто-цветочными духами.       – Здравия желаю, Тос-Тос, – Лидка Метелица отдала часть, привычно улыбаясь как-то нахохлено, будто распушившаяся куропатка.       – Как состоялся переезд, Тосечка? – вот и «Мирочка» Горелова, куда ж без сочувствующего лекарского сердца в любой компании?       – Все путем, девчата, всех приветствую, – постаравшись придать голосу грубоватое и небрежное звучание, проговорила Тоська.       – Вы сегодня, никак, не при полном параде? – разглядев подругу, Лидия удивленно вскинула брови и потянулась за косметичкой, лежащей в рюкзаке.       – Что б тебя, – расстроилась Тося. – Я и забыла.       Пара ловких движений щеточкой из флакона с тушью, и Тосино выражение стало куда более выразительным и в нужной степени загадочным.       – Совсем другое дело, – оценила Катя. – Теперь идем? А ты не смущайся, Тось, рассказывай-рассказывай, что да как.       – Ничего такого нового, – Оленёва вздохнула и поудобнее перехватила сумку с книгами, которая грозилась вот-вот съехать с плеча. – Баб-Люся шумит, ворчит, осуждает. Мася еще не вернулась до сих пор, глядишь, котят действительно притащит. – Мася была баб-Люсина кошка, которую прозвали Мастерицей за то, что в подъезде для первого выводка котят целый дом из старого тряпья соорудила. Время шло, а прозвище все не уходило, приклеилось надежно, присосалось, как клещ за ухом, которого Тоська недавно достала и раздавила. Вот и пошло в народе – Мася-Мася-Мастерица.       – Везет же скотине и прочей непересчетной живности, – Метелица хмыкнула. – Утопили – и нет проблем, все заново.       – Лида! – резко бросила Мирослава, быстро переведя глаза на Тосю, которая на миг замолчала.       «Пусть знают, что мне не больно. Я сильная, и мне нисколечки не больно!» – упрямо стиснув зубы, Тоська выдавила улыбку и продолжила говорить о какой-то незначительной ерунде, хотя в глазах стало влажно, а мысли унеслись далеко-далеко…       Юлия Оленёва-в-девичестве-Журавлева и ее супруг Андрей Оленёв не могли подумать, что случится беда. Мать была в прошлом олимпийской чемпионкой, отец просто был сильным и способным человеком, пусть и не профессиональным спортсменом… Они выплыли бы… Они выплыли бы, точно выплыли бы! Спаслись бы! Это несправедливо-несправедливо-несправедливо! Нечестно!.. Когда баб-Люся ругалась, она часто Тоську называла неблагодарной эгоисткой. Но разве лучше, как они…? Разве лучше быть спасателем для чужих детей, а своих оставлять сиротами?.. Да Тоська все отдала бы! Все-превсе, лишь бы еще раз увидеть их в уютно сияющем теплым светом окне панельной многоэтажки! Она все отдала бы, чтобы хоть на миг вернуться назад и закричать, как в ее любимом фильме: «Назад, глупцы! Бегите! Спасайтесь!»… Если бы Тоська была с ними на лайнере… Если бы только Юлия не бросилась спасать людей… Если бы Андрей не пытался вытащить хоть кого-то из уже затопленных кают… А Тося была с Вадимом. Гуляла. Радовалась. Вечно беззаботная, вечно счастливая… Нет. Антонина умерла в один день с Оленёвыми. Осталась только Тося. Одна только Тося и баб-Люся с ней… Хватит, хватит этого всего.       «Реализм?..» – спросил голос совести очень осторожно, чтобы не нарушить хрупкую опору моста, за который единственный Тоська держалась над бездонной пропастью.       «Определенно,» – твердо сказала себе Тос-Тос, сделала глубокий вдох и втянула, загнала обратно слезинки. – «Или тушь потечет…»       – Тосечка, ты… – начала было Горелова, но Оленёва решительно перебила ее:       – Ничего, Мир. Все хорошо. Пойдемте же. Час тут торчим. – Голос постепенно выровнялся и стал своим и привычным. – Вот, что, девчата. Сегодня мой первый день. И мне нужно понять, кто тут и что из себя представляет.       – Операция «сканирование класса» объявлена открытой, – командорским тоном возвестила Лидка и засмеялась вместе со всеми.       – Сразу же, – вступила Катька с видом знатока. – На Рыбина не смотри даже, он спросом не пользуется…        – А по-моему, Макарчик очень милый, – Мира мечтательно посмотрела на ясное раннесентябрьское небо.       – Народ, я не про жениха, – отшутилась Тося. – А про весь класс в целом.       – Ну тогда так. Таня ничего, может быть подругой. Карину лучше обходить стороной. Иришка глупая просто, с ней никаких дел можно не вести. Камиль и Юра – два известных шалопая, которые заняли место рядом с дверью. Но на них постоянно смотрят учителя. Все равно невыгодное место.       – Лидочка, тебе бы в кадетский класс, – усмехнулась Мирослава.       – Миша – отличник, но не в моем вкусе, – продолжила Метелица невозмутимо, пропустив ее замечание мимо ушей. – А вот Джамал ничего. И сестра его, Милана, тоже нормалек.       Тоська замахала руками, и подруги прервали поток информации: она всегда так делала, когда хотела вставить слово.       – Это все замечательно. Но я так все равно ни черта не пойму, – Тося пафосно поглядела на приближающееся здание школы и вновь распрямила плечи, замедляя шаг и делая походку изящной и летящей. – Давайте уже внутри. Я должна видеть цель перед глазами.        ***       Остановившись перед дверью, ведущей в класс, Тося достала из сумки смартфон и посмотрелась, как в зеркало, в темный блестящий экран. И только потом задумалась, а надо ли оно вообще? Эти подружки, эта школа, где все будут коситься на нее… Нет. Нет, зачем? Тося робеть никогда не робела, а сейчас поняла, наконец, что это такое, когда мир внутри обрушается и искры из глаз сыплются. Нет, точно не нужно оно. Зачем?.. Эта осень противная, эта школа новая… Здравый реализм – это когда тебя не на Кудыкину гору ссылают за все хорошее, а когда ты идешь в сентябре в свою школу, в свой родной класс, держись в руке букетик для почти-мамы-классной-руководительницы Виталины Геннадьевны, а за спиной у тебя дом. И во время скучного урока ты сидишь себе за третьей партой и глядишь в широкое школьное окно, в которое видно панельную многоэтажку. А многоэтажка эта моргает тебе уютно золотистыми окошками сквозь плотный серый сумрак осени. Глупо, глупо думать, что здесь ей, Тоське, хорошо будет. Ничего не будет, здесь все странное и чужое, нечего ей тут ловить… Тося подняла глаза и заглянула в класс через мутное, почти сахарное, окошко, вмонтированное в дверь. Около зеленой меловой доски в клеточку прыгала, что-то эмоционально объясняя, маленькая толстенькая учительница в черном пиджаке и синей юбке. Сразу видно – училка строгая и злая, это вам не мама-Виталина-Геннадьевна. Тут все совсем по-другому. Тося отступила от двери и остановилась, глядя в пол и дергая ручку тканевой сумки. А может, не надо? Может, не идти совсем? Кто вообще об этом узнает в этом Кукуево? Это вам не Москва, где и турникеты, и камеры, и миленькие карточки для входа в школу. Тут развернулся – да и ушел себе, и никому нет дела до того, есть ты, или нет тебя совсем. Бабушка Люся сегодня у соседей, а ее кнопочный телефон и одного звонка от классухи не потянет. Бояться, в общем-то, нечего, и…       – Тос-Тос, открывайте дверь и проходите в класс. Наши агенты Вас представят, – официально объявила Лида Метелица, заставив Оленеву отвлечься от разработки плана побега.       – В самом деле, Тоськ, не тушуйся, – Катерина протянула руку к двери, и воздушные гелиевые шары, которые она держала в другой, зазвенели приглушенным шуршанием, сталкиваясь глянцевыми круглыми боками.       Традиций этой школы Оленева не понимала, как ни старалась. Зачем приветствовать нового ученика воздушными шарами и музыкой? Зачем из всего балаган разводить? Тем более, Тося тут уже была. И еще с родителями была. И они все вместе удивлялись уже тому, что классуха Ася Витальевна и по паспорту тоже Ася. Без полного имени совсем.       Раздался стук в дверь, и голоса по ту сторону стихли, а Коростелькина открыла створку и заглянула бесстрашно в класс.       – Здравствуйте, Ася Витальевна. Мы можем войти?       Училка сжала губы в тонкую полоску. Кажется, она тоже не одобряла традицию школы приветствовать нового ученика воздушными шарами и музыкой. Тося затаила дыхание. Мира загрузила аудиопроигрыватель и зависла пальцами над экраном, когда из колонки послышался мелодичный сигнал об установке соединения.       – Три… – начала шепотом обратный отсчет Метелица. – Два…       Тоську резко вытолкнули из коридора за порог, и она растерянно замерла на фоне доски, а из-за ее спины полетели воздушные шарики и послышалась музыка. Ни дать ни взять – героиня комедии на любимом телеканале баб-Люси.       – Встречайте: Антонина Оленёва, – объявила громогласно Катька, и одноклассники зашумели.       Кат слушать вообще любили: она пела так, что все девчонки умирали от зависти, вела школьную радиопередачу от имени кружка будущих журналистов и дикторов и, в целом, была старостой заинтересованной. Мирка и Лидка появились по бокам от Тоськи и дернули одновременно хлопушки, осыпая класс ярким блеском… Тося по-прежнему растерянно стояла посреди помещения и таращилась на новых знакомых, не зная, что сказать. Нет, здесь точно не будет так, как должно. И ей, Тоське, уже здесь не нравится. Прийти в эту школу значило признать свое поражение, а Оленёва не сдавалась никогда. Глядя ровно перед собой, Тося видела не незнакомые ей деревянные столы и светлый линолеум, а те знакомые до последнего пятнышка, оставленные в совсем близком прошлом… Таком близком, что, кажется, еще можно дотянуться, если очень пожелать… Не лица незнакомых мальчиков и девочек, а тех, своих, настоящих друзей, которые даже как будто бы немножко семья… Колька, Надя, Сережа… Виктор, Марья… Вадим… Тося закрыла глаза. Надо перестать. Или она расплачется. Перед всеми. На глазах у всех. На глазах у Роберты… Этого только и не хватало. Тоськой вновь овладели воспоминания…       Роберта Кука. Эта гадкая Роберта. Тося столкнулась с ней этим летом, когда возвращалась из магазина, неся уксус для баб-Люсиных закаток-закруток-заготовок из «под-оконного» урожая. Злющая, вредная. Она шла навстречу, злобно печатая сообщение кому-то. Тоську, конечно, не заметила. На Тоську, конечно, натолкнулась, как бы та ни старалась к стенке прижаться.       – Смотри, куда прешь! – предостерегающе крикнула Тося, а эта Роберта глянула исподлобья и только назло шаг ускорила.       Сбила, конечно. Да так, что Тося еще и щеку разодрала об ее черно-серый рюкзак с металлическими шипами. Уксус упал на землю, покатился вниз по дорожке и упрыгал прямиком под колеса едущей машины. Это было последней каплей.       – Ну-ка стой! – велела Оленёва, упрямо поднявшись с земли и отряхнув летний янтарный сарафан с принтом из полевых цветов. Ободок с узелком с длинными «ушками» из красной ткани в белый горошек был разломлен: наступила, не иначе. Подарок папы, на секундочку, из Греции. – Ты что творишь?       – Не стой на пути, корова, – огрызнулась Кука, на миг замедлив шаг и недобро покосившись на нее.       Тося нахмурилась и достала из кармана телефон. Сфотографировала сломанный ободок. Хотела навести камеру на грубиянку, когда внезапно кто-то шлепнул по рукам и вырвал телефон из цепких пальцев.       – Ну и ну, – проговорила чуть в нос Роберта, подняв телефон над головой и надменно глядя на невысокую, ей примерно до плеча, Тосю. – И кто же ты, божий одуванчик? Не знала, что фотографировать чужих людей без их разрешения незаконно?       Роберта была рослая, высокая, черноглазая и чернобровая. Волосы у нее были распущенные и длинные, цветом похожие на цветы персика. Точно крашеные. Сейчас под глазами девочки виднелись черные разводы – точно недавно плакала, и косметика расплылась от слез. На шее Роберты висела тоненькая цепочка с кулоном в виде кленового листика.       – Нравится? – самодовольно спросила Роберта, хмыкнув, когда проследила Тосин взгляд. – Настоящая платина, чтоб ты знала.       – И что ты делаешь? – мрачно поинтересовалась Тося, тут же вернувшись в реальность. Медальончик и правда симпатичный.       – Не стой у меня на пути, – снисходительно вздохнув, девочка склонила голову набок и улыбнулась. – Усекла?       – Допрыгалась. Ты кем себя возомнила? Леди Гагой? – Оленёва резко толкнула ее и перешла в наступление. – Телефон мой вернула! Ты кто вообще такая?!       Девочка тут же прекратила улыбаться и подняла смартфон еще выше. Она стояла на высокой платформе ботинок, поэтому убрать вещь из зоны доступа Тоси было легче легкого.       – Отошла от меня, – незнакомка угрожающе замахнулась, будто бы готовясь швырнуть телефон в сточную канаву с мутной водой, расположенную неподалеку. Внутренности Тоськи болезненно сжались: новый никто не купит. – Отошла, или я выброшу.       – Ты не посмеешь! – Тоське ее собственный голос показался жалким тявканьем. Она и сама как-то сразу уменьшилась и сделалась деревенщиной в своем цветочном сарафанчике на фоне Роберты. Роберты с ее красивым необычным именем. Роберты, облаченной в бирюзовую косуху, белый укороченный топ и кожаную черную юбку в обтяжку. Все со вкусом. Даже та же гармонирующая с темным шипастым рюкзаком и высокими глянцевыми черными сапогами с белой перекрестной шнуровкой и на высокой прямой белой платформе с несколькими светло-розовыми полосками по бокам юбка. На Тоське такая смотрелась бы совсем плохо и неуместно.       «Крепкая… Такая побьет, если ввязаться в драку…» – подумала опасливо Тося, отметив крупное телосложение Роберты. – «И что делать-то?.. И баб-Люся будет ругаться, что уксус не купила, зато наваляли… Хотя, она и, если я телефон не верну, тоже ругаться будет…»       – Отойди. – Повторила Кука. – Тогда отдам.       Сделав вдох, Оленёва отошла на пару шагов, раздраженно таращась на Роберту. Та вновь заулыбалась.       – Еще отходи…       – Ну знаешь ли! – закричала Тося и бросилась вперед, а Кука ухмыльнулась и выпустила телефон из рук прямо над асфальтовой дорогой. – НЕТ!..       Тоське долго потом пришлось еще шифроваться, но только родители все равно узнали, что это была Роберта Кука. Родители хулиганки, конечно, оплатили ремонт, и история закончилась для Тоси относительно хорошо… Но теперь-то ей предстояло навсегда поселиться у баб-Люси, а не только на лето. А отдавать ее, Тоську, в ту же самую школу, где училась эта Роберта… Это несправедливо! Это нечестно!       Тося машинально прошла вперед и села за последнюю парту, не слушая напутствия Аси Витальевны. Вокруг даже не оглянулась. Кто где сидит, не посмотрела… Думала про себя только одно: «Только бы здесь не было Роберты… Только бы ее здесь не было!..». Подруги обменялись удивленными взглядами, но прямо сейчас расспрашивать не стали.       Урок истории продолжился, Ася Витальевна вновь переместилась к доске и продолжила нудеть, рассказывая нечто неописуемое про Великое Переселение народов. Слушать не было никакого желания. И так ведь ежику понятно, что никому эти переселения не сдались. Вместо того, чтобы пытаться вникнуть в не значащие ровным счетом ничего даты, Тос-Тос задумчиво и тоскливо поглядела в пыльное, давно не мытое окно. Вспомнился первый поход в школу в шестом классе. Мама с папой уехали тогда на недельный музыкальный фестиваль какой-то, а Тосю оставили с Марьям. Вот это было правда здорово. И вставать попозже, чем всегда, и в школу идти, зная, что впереди только линейка и классный час, а потом еще целый свободный день, будто бы лето и каникулы решили задержаться еще на денечек. Марьям была и как мама, и как подруга одновременно. Как наставница и старшая сестра. Она, вроде, взрослая, но и на аттракционы легко согласится залезть, и сахарную вату у Тоськи со смехом пощиплет, и всегда поддержит во всем. Мама не очень любила, когда Марьям проводила слишком много времени с ее дочерью. Она говорила, что Марьям несерьезная и сама «ничем не лучше ребенка», а еще что она не понимает, за что папа выбрал ее в молодости. Тоська была не согласна. С Марьям же веселее всего, она такая добрая и жизнерадостная, и Оленёва хотела быть похожей на нее в этом.       «Сорока,» – за глаза говорила Юлия. – «Как будто своих детей мало. Бегает по чужим…»       А Тоська была не согласна. Да если бы не Марьям, она бы уже давно схватила заражение крови от той уличной кошки, которую цапнула за хвост. Или переломала бы себе все на том трамплине, если бы Марьям позволила хулиганам запустить Тосю вниз с горки на сломанном скейте. А еще она единственная баловала Тосю и называла скворушкой и ласточкой тоже. Мама никогда не дала бы ей сделать маникюр или попробовать черный кофе (без молока! Тоська была очень долго в восторге). Но любить Марьям можно было и не только за это. Она просто в Тоське души не чаяла и по-настоящему заботилась о ней, когда старшие Оленёвы куда-то уезжали. И это было важно. Важнее и лучше всего.       Первое сентября. Шестой класс. Тося была еще в форме и с парадной ленточкой с золотыми буквами «шестиклассница». Шагала, гордо подняв голову, даже несмотря на то, что считала свою форму нелепой. Марьям сфотографировала ее с лимонными хризантемами уже во всех позах и со всех ракурсов, а значит, форма все-таки ничего. Было немного обидно, что родители уехали именно на праздник, и они не будут пить сегодня чай с большим круглым тортом с кремом и безе. Зато Марьям что-нибудь придумает. Хитрованистая Тося уже видела в ее сумочке билеты в кино на новую полнометражку. День скучным явно не будет.       – Ну что, скворушка, ты готова? – спросила задорно Марьям, подойдя к калитке школы. На площадке перед зданием уже выстраивались классы, и звучала откуда-то тематическая музыка. – Виталину Геннадьевну-то хоть помнишь? Не забыла за лето?       Тося засмеялась и распахнула калитку, и они с наставницей-подругой-как-будто-бы-сестрой прошли вперед, окунаясь в море цветов, лент и нарядных детей. И Тоська тогда пообещала себе, что никогда не забудет этот день. Она даже успела подумать, что это самое лучшее первое сентября за шесть лет ее учебы, пока Виталина Геннадьевна не заметила ее в толпе и не поспешила радостно навстречу…       «Лучшее первое сентября…» – подумала уныло Оленёва, бессмысленно листая учебник. – «А ты, Тоська, похоже, провидец. Недалеко была от правды…»       За окном зашумел серый частый дождь.