Часть 1

      С самого утра, часов так с девяти точно, Женя и Ваня отыгрывали последние сцены нового военного фильма. Съёмки шли довольно неплохо, в сроки более чем укладываться успевали, наверное, благодаря профессионализму актёрского состава. Но в особенности Жора — режиссёр — хвалил игру Вани, только непонятно, в дань уважения к его отцу и деду или же тот и вправду был таким заядлым артистом. Во всяком случае так или иначе Янковский пользовался широкой популярностью. Женя же была столь неопытна, как и многие в начинаниях, за её плечами уже есть две не особо популярные кинокартины и одна новая, в которой она на данный момент и играет. Любую роль юная Женя всегда ценила и вкладывала в неё душу, стараясь сделать своего персонажа более живым и запоминающимся. Режиссёры видели её стремление и, как минимум, брали её на хороший счёт, мол, не дерзит, не скандалит, работу свою выполняет и ладно. Однако была одна недостающая деталь в её творчестве, которая так сильно смущала прежде всего саму Женю Колчину — и это отсутствие диплома об высшем актёрском образовании. В ГИТИС, куда она все отроческие годы мечтала поступить, не взяли ни в первый, ни во второй, ни в третий разы, из-за чего Женя чувствовала себя ущемлённо и подавленно. Конечно, всё просто не бывает, Ваня сразу предупреждал, что с первого раза никого практически не берут, и даже со второго тоже, и Женя с этим соглашалась, соглашалась и пыталась. Пыталась до девятнадцати лет и опустила руки. Но, как говорится, что не делается, то к лучшему, и Ваня предложил свою помощь. Добрый представитель актёрской династии устроил подругу в небольшой подмосковный театр и, когда для Жени появлялась хорошая роль, которую он выбирал сам, писал рекомендации о ней и отправлял на студию.       Жене нравилось, что Ваня о ней заботится как о младшей сестре, но в то же время стыдилась, что не может выйти из тени, где всё делают, можно сказать, за неё. Также юная актриса ловила себя на мысли, что однажды Ване надоест возня с ней и уйдёт (хотя Ваня не был таким). И молчать нельзя, и сказать, чтобы не обидеть тоже. Но однажды же придётся признаться...       Одной из заключительных сцен была как раз-таки та, которой опасались и Ваня, и Женя одновременно — и это постельная, причём не вскользь, а вполне добротная демонстрация сего действа на продавленной железной кровати и при керосиновой лампе.       Сама Женя не знала, как поведёт себя в процессе съёмки сцены и какими их отношения с Ваней будут актриса тоже не знала. Не представляла, как будет смотреть ему в глаза, как будет общаться и поддерживать прежние дружеские отношения. То, что любила его Женя, уже в её понятии считалось большим преступлением. Его, семьянина, другая полюбить не может и уж тем более спать с ним. В противном случае это будет считаться предательством собственных устоев. Поэтому молодая актриса и в мыслях не допускала интимной близости с объектом своих мечтаний, притяжение к которому зародилось ещё в подростковые годы.       Наполовину раздетый Ваня в военных штанах и с растрёпаннымы русыми волосами лежал на той самой кровати и еле заметно выдавливал улыбку. В комнате а-ля небольшой деревянной избы стояла темнота, и только неяркий жёлтый свет от керосиновой лампы, висящей где-то на уровне изголовья кровати, падал на левую часть лица и грудь Вани, освещая их.       Снимая с себя белую ночную одежду, Женя невесомо подходила к кровати, на которой расположился Ваня, пронизывающий её своим огненным взглядом, и терялась. Сценарий актрисе понятен, но как ей, пусть и не по-настоящему, спать с ним? Как отснять эту постыдную сцену без психологических травм для всех двоих участников? Накануне старые друзья обсуждали этот вопрос и пришли к выводу — постараться уговорить Жору вырезать подробное обозрение, оставив при этом лишь намёк. Однако Жора уверил, что «секс-сцена просто необходима для раскрытия реальных чувств героев, а если же просто упомянуть, то зритель не поверит в их натуральность». Ничего не оставалось, пришлось согласиться на авантюру и дорабатывать свои контракты.       Раздевшись догола, Женя нагнулась к кровати и ползком, будто хищно, поползла к Ване, выстраивая с ним зрительный контакт, а добравшись, перекинула ногу через него, уселась и подалась вперёд, чтобы оставить невесомый поцелуй на шее актёра.       Ваня тяжко выдохнул, изображая возбуждение, и прикрыл глаза, но сделал так, чтобы не видеть раскрасневшуюся в стыду Женю, только чтобы не смущать её ещё больше. Актёр не видел, что дальше происходило, лишь только притуплённый свет от лампы слегка проступал сквозь сомкнутые веки тёмно-коричневыми кругами, то увеличиваясь, то уменьшаясь, пока Женя, ощущающая усилившуюся боль в животе, одаривала его, Ваню, лёгкими поцелуями. И чем выше градус волнения, смешанного с исступлением, тем больше сводила с ума эта резь. Целовала Женя осторожно, трепетно, горячо скулы, нос, лоб, но до губ очередь никак не доходила. Победа она до мурашек по коже, а Ване это нравилось, он показал это немного растянутой улыбкой. Актёр ещё секунду пролежал, не шевелясь, после чего решился слегка приобнять оппонентку, положив свои большие ладони на гладкую женскую поясницу.       На мгновение Женя ощущала себя окрылённой, будто возвысившейся в рай, и затем снова стремительно падающей обратно, в несправедливую реальность, едва ли постыдная правда, что они не в той самой тёплой, уютной избе, а на съёмочной площадке, окружённые коллективом из двенадцати человек, снова начинала бить в висках и заставлять испытывать стократную неловкость.       Ваня был другим. Иван Филиппович Янковский, с детства привыкший к сцене и вниманию, ощущал себя, особенно в сценах с интимным уклоном, более чем уверенно. Да, возможно, не особо комфортно, всё зависело от актрисы, с которой ему приходилось целоваться или даже заниматься любовью на камеру, но уверенно. Женя же его вполне устраивала: симпатичная, скромная, с добрым, позитивным нравом и знакома достаточно продолжительное время. Шесть лет — срок хороший, чтобы узнать человека поближе, особенно, если этот человек знаком тебе с ранних лет. Ваня был гораздо старше подруги, более чем на десять лет, и, возможно, судьба бы их не свела вместе, если бы не одна страсть к киноискусству. Как будто вчера его холодный февральский вечер был согрет мелодией скрипки молоденькой Жени Колчиной. Он помнил всё: и выбившуюся прядь её коротких, но по-девечьи уложенных, каштановых волос, розоватые, и потрескавшиеся на холоде губы, и синие джинсы с модной в то время майкой «Thrasher», и глубокую, словно дно Марианской впадины, печаль в её поистине прекрасных (Ваня не скрывал своего восхищения) серо-зелёных глаз.       В тот вечер, едва ли Янковские и Колчины уловили первые звуки скрипки, не посмели слово лишнего бросить более. Это была колыбельная, какую Ваня до того дня ни разу нигде не слышал, а как услышал, не мог ещё долго выбросить её из головы. Эта прекрасная скрипка... Сердце билось чаще, как только тот вспоминал о ней. Но время прошло, Женя повзрослела и всё реже начала притрагиваться к скрипке, зато часто проводила вечера у Вани, отыгрывая на пару с ним роли, что доставались ему в театре. И чем глубже юная актриса влюблялась в него, тем крепче становились её мечты о большой сцене. Правда, любовь эта, зараза, горькой оказалась: любимый женился на Диане и сыну своему жизнь дал, а Женя в его голове, как и мелодия скрипки той прекрасной, начала угасать. — Стоп! — возгласил Жора где-то сзади. — Вы можете поживее?! У нас время.       И тут Жене стало по-настоящему тревожно, но не Ваня был тому причиной, а камеры, расставленные с трёх сторон. Она отстранилась и села на Ванины бёдра. — Камера. Мотор. Начали!       Выявив растерянность, Ваня взял ситуацию в свои руки: приподнявшись на локтях, он ещё секунду обменялся взглядами с Женей и впился в её губы, так что последняя не сразу поняла.       Этот момент не мог сравниться с неумелыми, скромными поцелуями, что были минутами ранее. Да что это вообще такое по сравнению с тем, что Ваня... её любимый, милый Ваня сам… и без стеснения... Женя осторожно положила руки ему на плечи и приобняла за шею, тогда как актёр продолжал удерживать актрису за поясницу.       Всё шло по спонтанно придуманному Ваней плану: сперва поцелует, сядет сверху, а дальше, как пойдёт, если бы ни одно но. Собираясь положить Женю спиной на кровать, Ваня ощущал, как в штанах становится тесно, и делать вид, что всё отлично, даже несмотря на профессиональность, в дальнейшем не получится. Этого просто не получится скрыть. Поэтому, пока не стало слишком поздно, он оттолкнул влившуюся и, по всей видимости, переставшую настолько сильно стесняться Женю в сторону, вскочил с кровати и выбежал из площадки в свою гримёрную. Ошарашенные Женя, посчитавшая себя виноватой, и Жора смотрели ему вслед, пока входная дверь с распечатанной на листе надписью «Exit» не закрылась с хлопком. — Твою мать, что у вас опять случилось? — вышел из себя Жора, поставив руки на поясе и расхаживая взад-вперёд. — Да я сама не поняла. — всё ещё не отошедшая от шока, сказала Женя, лёжа на кровати.       Не желая оставлять ситуацию на самотёк, Женя вскочила с кровати, подобрала с пола сорочку и, натягивая её через голову, поспешила последовать за Ваней.       Нужная гриммёрная располагалась полевую сторону от зала, где проходили съёмки, и Женя неуверенно постучалась в запертую дверь. — Ваня? — тихо сказала она, постукивая костяшкой указательного пальца. – Вань, всё хорошо? Просто скажи, что всё нормально, и я успокоюсь.       Актёр ответил не сразу, а когда (по удачному совпадению) Женя, окончательно расстроившись собиралась вернуться на съёмочную площадку. «Дурной день какой-то». — сама про себя подметила она, вспоминая своё никудышное утро, начиная с пробуждения от не менее дурацкого сна. Вспоминать, как, пусть и не по-настоящему, она падала из окна, жутко до боли в животе и дрожи в ногах, вдобавок ей, суеверной, приспичило, едва ли в холодном поту вскочила, в сонник заглянуть, узнать, чем дело кончится. А кончится оно скверным, мол, как было сказано на одном из форумов, наступит ситуация, из которой будет трудно выпутаться. Конечно, стыдно двадцати однолетней девушке верить в подобного рода чушь, но Женя вполне серьёзно к подобному относилась, более того, чуть ли не фанатично делала всё, чтобы беды избежать, а узнаваемые приметы записывала на листочках. В четырнадцать лет это нехитрое занятие стало для неё, помимо скрипки, поистине увлечением, за которое её часто осуждали домашние. Один только Ваня понимал… По крайней мере не осуждал и добро улыбался, говоря приятное «я очень, очень за тебя рад». — Всё нормально, Жень. Всё хорошо. Я сейчас выйду. — спокойно, но заметно напряжно проговорил Ваня по ту сторону двери. — Ваня, прости, я… — Не виноватая ты. Успокойся. —выдыхая, успел успокоить её он. — Вспомнилось кое-что, вот и не смог выдержать.       Случилось короткое затишье. Ваня не выходил ещё минут пять, к тому времени Женя уже вернулась на съёмочную площадку. Когда Ваня наконец вышел к остальным, то заявил, что сегодня ни в каких сценах участвовать больше не будет, и ушёл к себе.       Жора, естественно, пребывал в ярости, а ребята из состава остались терпеть его неустанную ярость. — Сворачиваемся! — скомандовал он, и все сотрудники то ли от радости, что рабочий день подошёл к концу, то ли от нежелания попасть под горячую руку, зашевелились как муравьи.       Тоже не желая оставаться в стороне, Женя поспешила следом за Ваней. — Ванька, — на пути в его гриммёрную заголосила она, — ты уже уходишь?       Из небольшой комнаты отозвалось уже более спокойное «да, и тебе тоже советую».       Заметно поменявшийся тон друга Жене сильно не понравился, и, зная Ваню вдоль и поперёк, сделала вывод, что точно что-то произошло. — Может, расскажешь, в чём дело? — взволнованно вернулась к старому разговору она.       Хмурый и чем-то явно обеспокоенный Ваня отворил дверь и сделал шаг вперёд. На нём гладко сидели синие джинсы на кожаном ремне и светлая клетчатая рубашка. — За неурядицу я заплачу. Так и передай ему. — договорив скучно и монотонно, актёр направился «искать» выход, оставив Женю беспомощно наблюдать за своим уходом.