флаг

      Безжалостная вьюга колкими ветрами заглядывала в крошечные дыры подоконников, боязливо стучала редкими ветвями по стеклам не смея мешать таинству ночи. В абсолютной тиши раздались первые, хрипловатые звуки граммофона что поколениями служил в поместье Романовых.        Местами облупленная краска в бальном зале совершенно не мешала представить себя в великосветском обществе, дорогие туалеты и платья уже вовсю сверкали в воображении девушки, но мгновенно исчезли, когда ей подал руку Борис.       Мягкая улыбка так знакомая ей, сверкала в каждом жесте. В мягком изгибе губ, сияющих от полной луны лазурных глаз, и плавных движениях рук.       Легко притянув к себе, он сразу, без перехода и нежности, пускается в пляс ведя ее за собой. Не подавляя, не подчиняясь. Бок о бок, презрев все нормы, словно ночь оставила в мире только их двоих.       Лакированные туфли мягко гармонируют с оркестром иногда тихо стуча своими каблуками по полу так старательно убираемому Любой.       Винные волосы развиваются от резких движений, и они входят в раж передвигаясь по залу словно желая победить друг друга в только что придуманной забаве. Потерянные еще в отрочестве эмоции взбурлили горным потоком под кожей, застлав глаза адреналиновой дымкой, а восприятие чарующими звуками.       На пластинке надрывался оркестр, угождая требовательным вкусам зрителей на пиках своих возможностей.       От порыва ветра с треском распахивается форточка, впуская настойчивые снежинки зарождающейся бури, но пара не обращает внимания на нее. После долгих лет застоя найти того, кто давал тебе огонь жизни, кто понимал тебя и твои действия, это действительно казалось рождественским чудом, и оно согревало от всех метелей куда лучше камина.       Их взгляды встречаются. Искра молнии освещает их лица давая взглянуть что делает партнер. Два драгоценных камня прикипают к друг другу словно изделие ювелира. Рубин и алмаз. Внутри их сыто урчит их общий зверь, а щедрость партнера порождает порочную ненасытность которую они с удовольствиям топят в друг друге. В чужих, но таких родных касаниях. В обществе друг друга.       Она вторит его вдыханию редким своим. Казалось, они и вовсе забыли о том что люди, что завтра наступит новый день. Поглотились мороком ночи, до рассвета и вовсе презрев колыбель. Касанья плелись за руками бесстрашно, не тая в руке и намека в ноже для другого.       Забывшись средь бурь и метель о чем-то своем. Белесые волосы руку щекочат и он пригибается к руке ласкавшей его. Мимолетом скулою он трется, забывая про все и теперь лишь желая ее в ночи утаить.       Спрятать средь сердечных глубин, мимолетно позволить коснуться ребра. Черное поражение слепит глазницы, когда поднимает он взгляд на нее. Не сможет, убейте! Кричит в нем истошно вскормленный монстр измены.       Белый флаг над ним рдеет, вот только пока не время узнать. Что покинул корабль стоило только ее увидать. Встретить взгляд с фальшивой заботой, слышать голос, хриплый, бестелесный, словно лишился окраски давно.       Все кричит в нем, объятий он хочет, и презрев свою слабость ведет ее ночью. Вслед за ним, под самую крышу, в мансарду. Наплевав на комнату бальную, он ее приглашает на танцы. Все надеется что сама разглядит, по лицу хлестнет, из дома попросит.       Только взгляд ее безучастен всегда, надеясь на толику ее всепрощения прерывает он таинство ради забвенья.       Подкашивает его своя же натура, по коленям вдарив слепит его глупость своя же, но чтоб ее одолеть надо свою же гордость стереть.       Опускает он взгляд, лепечет тоскливо, опомнившись лишь когда за грудину, поднимают его и взгляд враз поймав, прижимает к себе его слабость. Сласть.