II. Деревня

      К счастью для писательницы, беспокойство по поводу Когасы оказалось лишним: Акю сразу же нашла её на пустыре около школы. С громоздким зонтом на плече она медленно и игриво, почти вприпрыжку шагала по его периметру и изредка косилась на заходящее солнце. Прикрытое прозрачной дымкой над холмами, оно переливалось сотнями оттенков, от теплого розового до едкого, как краска, жёлтого. Вскоре, меньше, чем через час, его за горизонт лесистых холмов оттеснит тёмно-синяя пелена, усеянная мириадами тусклых звёзд, которые уже начали робко проступать на небе. Его место займёт Гора Ёкаев, что, наоборот, загорится бесконечными линиями фонарных огней и станет маяком для уснувшего Генсокё, пока не нагрянет рассвет.       Завидев Когасу, Акю облегчённо выдохнула: каракаса оказалась надёжней, чем она думала. Якобы нарочитое добродушие оказалось настоящим, и сколько бы писательница ни пыталась заглушить совесть, что непрестанно хулила её за недоверие, у неё никак не получалось.       Хотелось загладить вину, сделать цукумогами что-то приятное.

***

      Школа находилась на границе между «старой» Деревней, которая была окружена невысокими каменными стенами, и «новой», что находилась за их пределами и отдельными домами достигала подножья Горы Ёкаев и рисовых полей. Раньше, во время зарождения Генсокё, она полностью умещалась внутри стен и ёкаям запрещалось посещать её не иначе как в целях дипломатии. Люди покидали её только ради полевых работ и – изредка – подношений в храм Хакурей. Но поколение-два спустя, когда жителей становилось всё больше, селиться в пределах Деревни становилось крайне проблематично, и отдельные семьи начали переезжать вовне, образуя свои поселения, коим вынуждено приходилось сотрудничать с ёкаями. У совета и старейшин не осталось выбора, кроме как открыться миру. Постепенно Деревня поглотила отколовшиеся дворы и сёла, но к тому времени стены потеряли прежнее значение. По её новому периметру выстроили ещё одно ограждение, напоминавшее изгородь, но оно имело формальный характер и в реальности лишь показывало, где пролегают границы Деревни. Ёкаи спокойно, без маскировки пересекали её и свободно гуляли вплоть до первых стен, через которые при должной удаче и сноровке пробраться тоже не составляло труда, несмотря на запреты. Однако, несмотря на более тесные связи с ёкаями, недоверие жителей к ним по-прежнему зашкаливало.       «Новая» Деревня давно – отчасти из-за лояльной политики по отношению к ёкаям – стала экономическим центром Генсокё, перехватив первенство у «старой», чья роль теперь сводилась к административным функциям. Её улицы никогда не отличались спокойствием, ломясь от толп народа. Впрочем, сегодня, в преддверии умэ мацури, улицы были оживлённее, чем Акю привыкла видеть. Даже в переулках, по которым она предпочла вести Когасу, чтобы лишний раз не заводить с кем-то разговор, им встречались мелкие кучки людей.       Так в одном из них сутулая женщина средних лет, беседуя с подругами, стирала одежду, пока неподалёку резвились их малолетние дети. Чуть дальше, на границе кварталов, трое мужчин пили дешёвое сакэ; разгорячённые, они рассказывали пьяные истории про любовниц, про ёкаев, которых они самоотверженно прогоняли с рисовых полей, про долги в кости... У лавки древностей покупатель рьяно ругался с продавцом, плешивым стариком, из-за больших настенных часов с маятником.       Все они, видя проходящую мимо цукумогами, прерывали разговоры и с опаской озирались, перешёптываясь и изредка показывая на неё пальцем, но быстро возвращались к своим проблемам. Она же, если замечала провожающие хищные взгляды, мгновенно отворачивалась и смотрела куда-то в сторону: на тропу или же на небо – отчего то и дело невольно отставала от Акю, но сразу же нагоняла её. Беседа никак не завязывалась.       – Когаса, – позвала она и, дойдя до конца переулка, свернула на обочину. Каракаса, глядя под ноги, плелась сзади и, казалось, в отсутствие разговора о чём-то сильно задумалась. – Когаса, не витай в облаках!       – А! – негромко вскрикнула цукумогами, что чуть налетела на Акю, резко, одним движением отскочила в сторону. Несколько прохожих было обернулись, но быстро потеряли к ней интерес и двинулись дальше. – Ой, извините! Я Вас не задела?       – Не хочешь куда-нибудь зайти? – проигнорировала её вопрос Акю.       Каракаса широко распахнула глаза. Её лицо, от щёк до кончиков ушей, залилось краской, а губы расплывались в смущённой улыбке, которую ей с трудом удавалось скрыть. Грубые, тонкие пальчики нервно застучали по рукоятке зонта. Ей льстило это предложение – вся палитра на лице цукумогами говорила об этом – и в то же время нечто, будь то скромность, или тревога от множества недовольных взглядов, не давало принять его сразу.       – Ну, если Вы хотите… – почёсывая затылок, сказала Когаса и тут же осторожно добавила: – А мы успеем? Вам же надо спешить, разве нет?       – Не волнуйся, – Акю отмахнулась. – Это не займет много времени. Всего-то выпьем чаю и купим к нему сладость.       – Закат уже очень скоро, – каракаса беспокойно взглянула на небо. – Мне будет очень неудобно, если Вы из-за меня будете идти по темноте. Вы же глава семьи Хиэда, и Вам не стоит так поздно возвращаться. Ваши домашние будут беспокоиться.       Акю рефлекторно закатила глаза. Слуги, а в особенности – Мияко, регулярно читали ей мораль и отчитывали, как ребёнка, когда они считали, что она поступает неподобающе для дитя Миарэ. Чем больше она об этим думала, тем сильнее Акю утверждалась в мысли, что это началось совсем недавно, года три назад. Она никогда не отличалась сильным иммунитетом, но именно тогда здоровье впервые сильно пошатнулось. Тошнота, непрекращающиеся головные боли, слабость вплоть до изнеможения вынудили врачей ввести постельный режим на пару недель, и Акю полностью оказалась в руках слуг. И хотя болезнь ушла, их опека не прекратилась, наоборот, стала сильнее.       – Насчёт этого я их предупредила, – холодно, отчеканивая каждое слово, выпалила Акю. – Такое происходит не первый раз, так что можешь мне довериться.       – Значит, так... Хорошо, давайте куда-нибудь сходим, – сказала Когаса, словно бы в неверии. – А куда Вы хотели бы зайти?       Акю оглядела перекрёсток. По сторонам от широких необлицованных дорожек стояли и уносились вдаль матия – длинные двухэтажные дома. Между собой они отличались в основном по скромной палитре, чьи цвета разнились от белого и бежевого вплоть до тёмно-коричневого, и тканым вывескам. От этого новая Деревня, что состояла из них почти полностью, представляла собой бесконечную сетку кварталов, напоминавшую лабиринт с множеством тупиков. Черепица пологих крыш отбрасывала последний солнечный свет, чьи блики немного слепили Акю, которая изредка путала, куда ведёт дорога.       – Если мне не изменяет память, неподалёку должен быть магазин сладостей.       – А меня туда пустят? Я же, понимаете…       – Со мной тебя везде пустят, – оборвала Акю Когасу, а затем ей подмигнула.       Магазин оказался на соседней улице. Около входа расположились несколько деревянных столиков. Он, похожий на небольшой прилавок и отделённый от улицы навесом с ткаными шторами, занимал первый этаж одного из домов; Акю почти распахнула их – они оказались непривычно тяжёлыми – как вдруг сзади раздался тихий голос Когасы.       – Можете идти без меня. Я подожду Вас, – сказала она и прижала к груди зонт, отодвигая один из стульев.       – Ты уверена? – Акю повернулась и озадаченно, с лёгким недоверием сдвинула брови. Цукумогами тут же отвела взгляд в сторону. – Даже на меню не посмотришь?       – Я могу, но… для меня это лишь названия, – замолчав, каракаса малость стушевалась и сложила руки на груди, однако вскоре продолжила. – Поэтому я доверюсь Вашему выбору. Уверена, Вы знаете, что там самое стоящее.       В ответ Акю лишь озадаченно хмыкнула. Если бы Когаса хотела сбежать, то сделала бы это раньше, так что её поведение можно списать на внезапный, хоть уже и несколько привычный порыв скромности.       – Ладно, будь по-твоему, – писательница, вздохнув, бессильно покачала головой. Глупо требовать от Когасы чего-то сверх того, что она знает, пусть дело касается таких мелочей, как еда. – Только никуда не уходи. Я скоро вернусь.       Не дожидаясь реакции цукумогами, Акю спешно распахнула шторы и вошла внутрь. Внутри никого не было – лишь продавец, чьё скрытое в темноте лицо издали казалось сухим и угловатым, лениво перелистывал какую-то книгу, однако, заметив её, он мигом вскочил с места и поклонился. Она же ограничилась равнодушно-учтивым «здравствуйте».       Сверху висела тусклая электрическая лампа и еле слышно дребезжала, чем-то напоминая Акю пение цикад. Она постоянно мигала, время от времени угасая, и черная тень опускалась на прилавок, который и так представлял собой кашу из разноцветных клякс, слабо походивших на сладости. Белые, красные, зелёные, оранжевые – все они собирались в единый, неразрывный поток, где маленькие пятнышки холодных цветов плавно переходили в большие и яркие и наоборот, а шарики, похожие на данго, тянулись во все стороны, словно они провели несколько часов под палящим солнцем. По крайней мере, так было, пока Акю не надела очки.       На деле выбор оказался не очень большим. Больше половины сладостей уже разобрали, а те, что были, утратили прежнюю свежесть. Слегка размякшие, они аккуратно лежали на тонкой бумаге, оставляя на ней полупрозрачные следы. Помимо данго, на прилавке расположились несколько вкусов дайфуку, пара дораяки, немного пастилы и большой пирожок в форме рыбы; увидев его, любые вопросы о том, что брать, у Акю отпали сами собой. Она не назвала бы себя сладкоежкой, однако врачи, тем не менее, просили её по возможности воздержаться от сахара; но в этот момент слабости – впервые за целый несколько месяцев выдался особый случай – Акю решила себя не ограничивать и также скупила оставшиеся дайфуку, коих было девять штук.       – И, будьте добры, две чашки красного чая, – безучастно сказала она, стараясь скрыть смущение, и достала кошелёк из кармана кимоно.       – Сию минуту, – сиплым, шершавым голосом ответил продавец и скрылся на кухне, оставив Акю наедине с собой. Подсчитав по меню цену заказа, она выложила монеты на поднос около кассы и осмотрелась.       Убранство лавки мало чем отличалось от других: те же дощатые потолки и стены, сделанные из тёмного дерева, что лишь сильнее омрачало и без того плохо освещённую комнату, тот же прилавок, за которым, в маленьком полупустом шкафчике, стояла пара ваз с засохшими ещё с осени цветами. Напротив кассы находился дверной проём, слабо прикрытый тонкой шёлковой занавеской. Она отделяла магазин от кухни, в чьей глубине еле слышно шаркали сандалии. Единственное, что Акю вспомнить не могла, так это афиша, которая висела слева от выхода. С неё смотрела Хата-но Кокоро, застывшая во нарочито гипертрофированной, будто бы насильно вычлененной из непрерывного движения танца и оттого лишённой углов, позе. Позади неё расположился нежный бежевый фон, что плавно переходил в белые треугольники по бокам. Нарочито наивный и плоский, рисунок без теней чем-то напоминал плакаты Тулуз-Лотрека или детскую живопись. В правом верхнем углу красовалась надпись, её кривоватые, небрежные иероглифы словно сами хотели пуститься вслед за Кокоро:       

«ШКАТУЛКА»

ПРЕКРАСНАЯ ХАТА-НО КОКОРО В ХРАМЕ ХАКУРЕЙ

ДЕСЯТОЕ МАРТА

       Под афишей стоял складной стул с далеко откинутой спинкой. По виду его бамбуковые рамы сильно износились, и Акю, глядя на него, не могла избавиться от чувства, что его немного кренит в сторону. Частично об этом свидетельствовала раскрытая, лежавшая обложкой вверх книга, которая – как казалось писательнице – находилась под небольшим углом. Так не составляло труда узнать, что читает продавец, а Акю – хоть и от скуки – подобные моменты интриговали особенно.       Но только она взглядом пронеслась по алым, будто вырезанным на бежевой обложке иероглифам, её щёки вмиг побагровели. Это были «Вечера на кургане близ Хигана», один из ранних сборников, ей написанных. В отличие от детективов, которыми зачитывалась вся Деревня, он был посвящён маленьким бытовым историям – Акю хотела попробовать себя в новых формах; однако работа прошла незамеченной. Она списывала это на то, что использовала для неё другой псевдоним вместо привычной Агаты Крис Кью. Впрочем, если бы Акю использовала своё имя, вряд ли «Вечера» постиг какой-то успех за пределами узкого круга друзей. «Агата» – как бы иронично это не казалось самой писательнице – в истории Генсокё останется другим человеком, безмерно отличным от того, что Акю представляла собой или хотела собой представлять.       Может быть, когда «Акю» умрёт и настанет очередь «Адзю», кто-то сложит пазл воедино и поймёт, что она и «Агата» всё это время были одним и тем же человеком, а точнее, его двумя ипостасями; ровно как её десять воплощений объемлют единую личность. Но покуда эти сентиментальные грёзы не стали явью, для неё они представляли собой не больше, чем жалкую возможность, что ни к чему не приводила. Да и могли ли они к чему-то привести, кроме лишней тоски? Любая попытка ухватить будущее выходила за пределы истории – единственного места, где прежде скрытое и стёртое временем вновь становится явным.       И если грёзы претворятся в реальность, то спустя сто, двести лет, когда она переродится как «Адзю», об этом – кроме Юкари, что сочинит несколько беззлобных, но колких шуток – вряд ли кто-нибудь вспомнит. В лучшем случае им уготовано место в предисловии к общему собранию Хроник в виде двух строчек. Конечно, Косудзу знала о её двойной жизни и могла сделать памятное издание со всеми томами детективов, однако Акю стойко казалось, что подруга не будет без крайней необходимости раскрывать её тайны.       Тем не менее, хоть Акю непосредственно не сталкивалась с популярностью своего альтер-эго, довольствуясь лишь взглядом со стороны, в глубине души ей льстили непривычно большие для Геноскё тиражи её детективов и повсеместная похвала. И как бы она ни хотела отстраниться от такого успеха, самолюбие вновь вырывалось наружу: когда Акю видела, как кто-то читает новую повесть «Агаты», писательница не могла скрыть некое смущение и – в то же время – гордость за свой труд. Приятная, мимолётная дрожь пробегала по её слабому телу, а по губам проносилась скромная усмешка, и Акю спокойно удалялась по делам. В такие моменты ей казалось, что её двуликая или, скорее, трёхликая жизнь, наверное, складывалась наилучшим образом как минимум потому, что ненужное, зачастую назойливое внимание обходило её стороной.       «Когда Юкари отстанет, надо бы написать что-то похожее. Не жить же одними детективами, – подумала Акю и как можно тише зевнула, после чего, сняв перчатку, потёрла усталые глаза тыльной стороной ладони. – А для псевдонима лучше возьму «Агату». Иначе никто не заметит».       В остальном лавка навевала на писательницу только скуку, время от времени почти переходившей в дремоту, которую сразу же пресекала резкая боль у поясницы. Магазин был маленький – шторы от прилавка отделяла всего пара-тройка шагов – и в нём не было стульев, поэтому Акю, уже с трудом опиравшейся локтем на прилавок, оставалось лишь раздражённо вздыхать в надежде, что продавец вскоре принесёт чай.       Ветер слабо трепал тканые шторы магазина. По улицам мерно, скрипя деревянными колёсами, прокатывались телеги; но в ответ на смех и топот подростков они останавливались. Тут же вспыхивала яростная мужская брань, а за ней – пара ударов вожжами, и быстрые громкие шаги уносились всё дальше и дальше. Затем – ещё один возглас, уже женский. Наверное, убегая, дети сбили её с ног. В другой стороне, за углом два пьяницы с жаром играли в сёги на деньги, отчего они оба одномоментно и громко взвизгивали, когда кто-то из них делал неудачный ход: один – от радости, другой же – от злости. И даже толпа зевак, что в подробностях обсуждала доску и время от времени давали им советы, своим гомоном не могла заглушить их отчаянные возгласы. Несмотря на поздний час, казалось, что улицы не утихнут вплоть до самой полуночи, когда в силу вступит запрет на ночные прогулки. И хотя их шум раздражал писательницу – он устраивал её, покуда означал, что с Когасой ничего не произошло.       Стук сандалий по дощатому полу кухни медленно нарастал, становился более резким и звучным, словно кто-то отчеканивал каждый свой шаг; так продолжалось пока за занавеской не показалась тёмная, высокая фигура, похожая на бумажную аппликацию. Одно аккуратное движение – и из-за тонкой шёлковой вуали показался продавец.       – Прошу простить за ожидание, – сказал он хриплым, будто желал откашляться, басом. На подносе, что он придерживал одной рукой, располагались чайник красного чая и две чашки, а также большая керамическая тарелка. – Угли для хибати отсырели. Пришлось искать новые.       – Ничего страшного, я никуда не спешу, – Акю учтиво, но несколько скупо отмахнулась от извинений и сложила руки на груди. – А чайник…       – Он за счёт заведения. Я оценю его как две чашки, если Вы, конечно, не возражаете, – упредил её вопрос продавец, попутно выкладывая купленные дайфуку по краям тарелки. В центре же поместил пирожок в форме рыбы. – Вы сами донесёте или Вам помочь?       На секунду Акю задумалась. Среди жителей Деревни она, как «летописец Генсокё», всегда занимала особое, сродни мифическому мудрецу, место, и остальные по отношению к ней, неважно, касались ли беседы её работы или повседневных, житейских дел, вели себя нарочито тактично, пытаясь выразить почтение как можно сильнее. И если в первом случае их пиетет устраивал писательницу – они обращались к специалисту и обязаны были проявить ему уважение, независимо от того, чем он занимается – то во втором постоянные оправдания зачастую только раздражали. Но сейчас они её мало волновали: хотелось лишь поскорее забрать еду и сесть за стол. И Акю, глубоко вздохнув, протянула:       – Лучше помогите, раз вы не против.       Продавец молча кивнул и, откинув всторенную в прилавок дверцу, с подносом вышел из магазина через поднятый Акю навес, сделанный из плотной прерывистой ткани. Покинув лавку вслед за мужчиной, писательница беспокойно осмотрелась: небо почернело окончательно, и только серебристые от света луны облака мерно плыли по нему. Солнечные лучи ещё виднелись из-за Горы Ёкаев, но они, обрамляя её склоны, были редки и тусклы. До Деревни же они не доходили, но это нисколько не мешало: её уже украшали десятки красных и жёлтых бумажных фонарей. Развешанные на перекрёстках, около жилых домов и питейных они придавали ей и скупому разнообразию красок домов тёплый оранжевый оттенок. Покуда простирался взгляд Акю, улицы заливались светом, и даже около магазина кто-то зажёг пару тусклых ламп, под одной из которых – за самым дальним столом – и сидела Когаса, подперев голову рукой.       Пальцем она вырисовывала на нём линии и фигуры, будто пыталась сквозь дрёму наметить некий чертёж, и невольно потирала опущенные глаза, так и не заметив появления писательницы. Подле неё, прислонённый к столу, расположился её зонт. Акю украдкой посмотрела на продавца: он прикусил нижнюю губу и по-заговорщически наклонился к ней.       – А, она… не поймите превратно… с Вами, верно?.. – опасливым шёпотом произнёс он.       – Не беспокойтесь, она безобидна, – сказала Акю вполголоса и тихо прокашлялась. – Дайте минуту.       Но только она хотела сделать первый шаг, как половица скрипнула и Когаса подняла взгляд, мигом выпрямилась и помахала ей. Лицо цукумогами расплылось в почти детской улыбке. Писательница выдохнула и, указав на стол, устало продолжила:       – Поставьте сюда, пожалуйста.       Продавец, словно желал удостовериться в последний раз, на пару секунд посмотрел Акю прямо в глаза, под которыми растянулись еле заметные сиреневые мешки, после чего вздохнул, расставил посуду на столе и отодвинул для неё стул.       – Благодарю, – улыбнулась она и ответила небольшим формальным кивком, чтобы сгладить неловкость ситуации.       – Приятного аппетита, – сказал продавец и, также сделав поклон, но ниже и усерднее, спешно скрылся за шторами. Не проронив ни слова, Акю проводила его взглядом, пока не исчез, и тяжело выдохнула.       Тот факт, что летописец Генсокё напрямую знакома с ёкаями и даже общается с некоторыми из них, не являлось секретом для жителей Деревни; однако в простонародье обычно считалось, что её контакты с ними ограничиваются деловыми вопросами, решать которые жизненно необходимо. Такое мнение было не очень далеко от правды – Акю не хотелось без причины водиться с ёкаями, кроме Кейнэ, что давно стала полноценным членом Деревни – однако ей оно казалось крайне удобным. Почти никто не пытался покуситься на её личную жизнь, неважно, касалась она возможной дружбы с нечистью или Косудзу, человеком, что стояла гораздо ниже её в иерархии. А если слухи и возникали, то они быстро растворялись в громе всеобщего уважения и доверия. Акю сильно беспокоилась, когда у сплетни появлялись – хоть зачастую и мнимые – доказательства, ведь уже одна удачно подвернувшаяся история в теории могла на короткое время доставить ей немало хлопот. – Что-то случилось? – робко спросила Когаса, с опаской глядя на Акю. Её хмурое лицо расписало множество мелких морщин, что при свете фонаря стали ещё заметнее. – А? Нет, ничего особенного, – бросив на неё быстрый взгляд искоса, Акю покачала головой и села за стол: – Спасибо, что подождала.       – Да бросьте! Это мне надо Вас благодарить, – воскликнула цукумогами. – Давно не ела сладкого. Нас в Храме балуют им лишь по праздникам: Ичирин обычно говорит, что сладости развращают.       – В Храме не будут беспокоиться, если ты не возвратишься до заката? – Акю сделала маленький, бесшумный глоток чая, перед этим подув на него. Напиток слегка обжигал язык, но из-за крепкого, сладковатого вкуса она могла закрыть на это глаза.       – Ну… – в раздумьях Когаса почесала подбородок. – Меня иногда отчитывают за опоздания, но не более того. Я ведь не монах, и распорядок дня у меня более гибкий, хоть и приходится платить за крышу над головой. Но меня это устраивает. Всяко лучше, чем жить как раньше, в подвалах и на чердаках. Ах, да, я же об этом не говорила.       От неожиданности брови Акю, что пыталась аккуратно разломать одно из моти, резко подскочили, однако тут же заняли прежнее положение, а мимолётный испуг в глазах сменился холодным, полным задумчивости блеском.       Цукумогами свойственно селится в домах или, по крайней мере, близко к ним, стремясь устроить свою жизнь согласно человеческому быту. Это отличало их от других ёкаев – за исключением дзасики-вараси – которые видели в людях лишь источник пищи, будь то плоть или страх. Цукумогами же в сути своей оставались вещами, результатом человеческого труда с конкретным назначением, какое бы обличие они ни принимали. И поведение Когасы безукоризненно встраивалось в эту схему.       Тем не менее, хотя она уже давно мало чем, кроме аквамариновых волос и неестественного красного глаза, внешне отличалась от обычного человека и зачастую вела себя схожим для людей образом, вопрос того, как не самый скрытный ёкай, видимо, долгое время скитался по домам Деревни, волновал особенно. Кто знает, сколько ещё – более осторожных и скрытных – ёкаев промышляют тем же.       – Понятно… – протянула Акю, когда тишина уже вовсю стала напряжённой, и сделала очередной глоток, желая казаться более невозмутимой, чем на самом деле. – Признаюсь честно, не ожидала такого от тебя.       – По Вам видно, – сказала Когаса и неловко усмехнулась. – Это, конечно, не самые удобные места, но лучше, чем ничего. Каждому нужен кров, особенно зимой. Впрочем, не то чтобы я там «жила», скорее просто «ночевала»…        Но столкнувшись глазами с Акю, что медленно, напряжённо мерила её взглядом вверх-вниз, каракаса резко умолкла. Улыбка соскользнула с лица, и её исказила тревожная гримаса, залитая краской.       – Только не подумайте, что воровка или около того! Это последнее, чем я хотела бы заниматься! – протараторила она и выставила руки перед собой, защищаясь от возможных нападок и вопросов.       – Тише! Тише! – полушёпотом отрезала писательница, приложив палец к губам. – У меня нет в планах доносить на тебя Кейнэ или кому-нибудь ещё. Всё это давно в прошлом. Но не лучше не говори об этом кому попало: узнай о твоих похождениях Совет, и к тебе, и к ним появилось бы очень много вопросов.       – Знаю я, знаю… – перебирая пальцами, ответила цукумогами по привычке, подобно людям, что соглашаются только для того, чтобы перевести тему. – Поймите только, что до приглашения Бякурен выбора у меня особого не было: или чердаки, или лес.       – Приглашение от Бякурен? – с неожиданной для себя строгостью спросила Акю и невольно пододвинулась к собеседнице.       – Да, но… Ой! – защищаясь от смотрящих будто в душу глаз писательницы, Когаса повернулась вполоборота и сложила руки на груди. Её задумчивый взгляд бегал по сторонам, пытаясь подобрать оправдание.       Акю сурово сдвинула брови. С Бякурен у неё не заладились отношения с самого начала. Она не очень понимала, почему неприязнь возникла именно к ней, когда Генсокё кишит множеством других личностей – и ёкаев, и людей – иногда даже более могущественных, чем монахиня. Может быть, она появилась из-за чрезмерной скрытности буддистов, что сводили любой разговор с ней к проповедям и самовосхвалению, а всё, что оставалось Акю – это ограничиваться общей информацией. Может быть, её не нравился именно образ Бякурен, иногда казавшийся насквозь лживым. Может быть, писательницу раздражала её роль «защитника ёкаев», желание их перевоспитать, эта неописуемая наивность, что при должной удаче уничтожит баланс сил в Генсокё. Не стоило и упоминать о том, что даже если монахиня действует из самых чистых мотивов, то многие из её подчинённых по-прежнему оставались негодяями, для которых принадлежность к пастве служила в первую очередь способом уйти от ответственности или плести свои интриги. Храм Мёрен и, в частности, Бякурен для Акю представляли собой один большой парадокс, загадку, что не решить без посторонней помощи. Однако сейчас это могло измениться.       И в последний момент, когда Акю захотелось было надавить на цукумогами, задать пару наводящих вопросов, она одёрнула себя, после чего медленно отстранилась от стола. Совесть опухолью сдавила горло, выпрямленная спина отозвалась мерзким хрустом в области плеч. Она полноценно знала Когасу лишь один вечер, и пользоваться её доверием, чтобы покопаться в ранее недоступном грязном белье, казалось невероятным кощунством.       – Я говорила это раньше, но повторюсь. Если для тебя это личное, то можешь не рассказывать. Я тебя не заставляю. Твоё всё-таки дело, не моё, – Акю запила половинку моти чаем. – И да, про пирожные тоже не забывай. Я их в одиночку не съем.       – Н-ну, как с-сказать… – цукумогами издала нервный смешок.       Она исподлобья, но без злобы, посмотрела на писательницу, чем-то напомнив ей забившуюся в угол кошку. Такой же беспокойный, растерянный взгляд, который то суетливо и отрывисто скользил по поверхностям вещей, то внезапно застывал на одной из них и в то же время будто проходил сквозь неё, уходя куда-то вдаль. Такая же напряжённая поза, готовая при любом шорохе рвануть с места в любой момент. Время неумолимо и мучительно шло вперед, как крутятся массивные паруса мельниц, и каракаса наконец выдохнула.       – Хотя… если так подумать, то это и Ваше дело. Вы летописец, Вы обязаны знать, что происходит в Геноскё. Если от Вас ускользнёт даже одна такая деталь, то иначе этот… портрет истории будет неполным… но… – Когаса, подобно верующему, сложила ладони в мольбе. – Но прошу, пообещайте, что это останется между нами. Поэтому, пожалуйста, никому об этом не говорите. И не пишите тоже. Просто не хочу подставлять госпожу Бякурен, вот и всё.       – Если ты так хочешь, то пусть, – Акю развела руками. – Обещаю, что сохраню твой рассказ в тайне. Можешь на меня положиться.       – Точно? – цукумогами с опаской подняла голову.       – Что я за глава дома Хиэда, если не умею хранить обещания? – писательница шутливо улыбнулась, но уже в следующий миг уголки её губ опустились, а на хмуром лбу проступили тонкие морщинки. – Быть дитя Миарэ… это нечто большее, чем бездумно и безвольно пополнять Хроники до конца времен. Это не обыкновенный титул, не показатель успеха, за которым многие гонятся. Мещанский успех почти не налагает обязательств, а если есть, то они исключительно внешние. Мой же долг всегда со мной: и на публике, и за закрытыми дверьми. Я обязана служить примером для окружающих, всегда помогать им советом, когда они просят, и отвечать уважением. Однако…       Акю на секунду задумалась и вполголоса продолжила.       – Если говорить честно, то вряд ли кто-то видит во мне этот пример, кроме, может быть, двух человек, да и то не факт. Впрочем, это не важно, это только внешнее. Что обо мне подумают, если я стану обманывать и предавать? Это же немыслимый позор, позор не только перед ними и собой, но и перед ямой. Кто знает, что произойдёт, если я её прогневаю. Может быть, линия детей Миарэ вовсе оборвётся.       – А она может оборваться? – Когаса, как показалось писательнице, немного расслабилась и повернулась к ней в профиль. Впрочем, тревожный блеск её глаз никуда не исчез.       – Как знать, как знать… – вполголоса произнесла Акю и подпёрла голову рукой. – Признаюсь, но я совсем не знаю, что за силы удерживают меня в этом мире, для чего и за что они даровали мне мою память. Но сейчас меня это мало волнует.       – Почему? Как по мне, очень интересно искать откуда ты пришёл и к чему идёшь... или должен идти.       Акю задумалась и посмотрела на почти чёрное небо. Огни Деревни не давали пробиться свету звёзд, а те, у которых это получилось, скорее напоминали вырезки из картона, приклеенные на ткань длинного тёмного шатра. Посреди него красовалась чистая и крупная восходящая луна. Ладонь сама было потянулась к ней, как цветок, чьи лепестки только прорвали коричневые закрома почки, в желании схватить, забрать её себе – при должной наивности Акю могла и попытаться.       Когда она перестала задаваться подобными «вечными вопросами»? Последние пару лет они проходили мимо неё – она привыкла принимать мир как данность, чувствуя еле ощутимое безразличие к различным спекуляциям о его природе. К нему, что касался её куда больше, чем других? Наверное, нет. Проблема крылась в другом…       – Увы, но цикл жизни и смерти выходит за рамки даже моих познавательных способностей. Для меня он похож на сон: как только условная «Ая» засыпает, и вся жизнь в ней замирает, ткани мертвеют, а мышцы расслабляются, так тут же просыпается условная «Акю» в новом теле и в новом времени. Наверно, нечто подобное испытывает человек, что только пробудился из комы.       – Я поняла, – с ноткой грусти, прикусив губу, сказала Когаса и опустила глаза на чашку чая. – Ах, да, про госпожу Бякурен…       В ожидании, пока каракаса собиралась с силами, Акю заёрзала на стуле. Она машинально скрестила ноги, то и дело закидывая одну из них на другую; затёкшее, слегка искривлённое плечо – расплата за работу летописца – негромко прохрустело.       – На самом деле, мне не очень есть, что рассказать… – стушевалась Когаса. – Эх, всегда я так: волнуюсь, волнуюсь – и что в итоге? А ничего особенного, оказывается, и не было…       На Акю было нахлынула сонливость, и она уже собиралась учтиво отвернуться ради зевка, как Когаса резко, с силой выдохнула и сделала большой глоток горячего чая, словно вместо него была вода.       – Сами знаете, ёкаи ни при каких условиях не могут жить в Деревне: ни на улицах, ни в домах. Приходилось осторожничать, чтобы не попасться кому-нибудь на глаза утром или вечером. Несколько раз я чуть не попалась, – сказала Когаса с усмешкой, медленно вращая чашку так, чтобы чай почти касался края. – К счастью, меня принимали за вора, а бегаю я быстро, поэтому никто меня так и не поймал. Хотя иногда я боялась возвращаться: некоторые жители приглашали Санаэ запечатать их чердаки. Мне тогда казалось, что обо мне наконец прознали, однако это было не так. Когда я думаю об этом времени, я понимаю, что мне очень сильно везло. Далеко не каждый проживёт пару лет таким образом. Но ещё сильнее удача улыбнулась мне в лице госпожи Бякурен.       – Ты рассказала ей о своей беде? – спросила Акю, задумчиво прикрыв лицо кулаком.       – Ну, не совсем так… – цукумогами смущённо почесала затылок, – Она сама об этом узнала. Заметила во время прогулки, как я забираюсь в дом, и силой вытащила обратно. От неё ведь не скроешься: видит лучше орла, а слух затмит даже Принца Сётоку. И силы ей тоже не занимать… Как вчера помню, я от страха чуть не умерла, когда госпожа Бякурен одной рукой схватила меня за шиворот и подняла как пёрышко. Никогда такого больше не видела. Я было приготовилась к прилюдной порке, но она поступила иначе: затащила в переулок, чтобы никто меня не увидел, а потом допросила. Пришлось рассказать, чем я промышляла. Конечно, без пары пощёчин не обошлось, но я не жалуюсь. Хотя нет, больше… – глаза Когасы стыдливо опустились. – я их заслужила.       – Ясно, – не желая возражать, продолжила Акю и сложила руки на груди. – И Бякурен предложила тебе жить в Храме?       – Покуда я помогаю монахам или плачу ей за комнату – да. Хорошее предложение, если учитывать, что к буддизму у меня нет особого интереса.       Акю, которая на протяжении всего рассказа лишь изредка кивала, в его конце, не открывая от каракасы своего ледяного, многим напоминавшего скальпель, взгляда, лишь отрывисто выдохнула. Тревоги цукумогами оказались не беспочвенны: если строго следовать закону Деревни, то настоятельница действительно пошла ему наперекор, укрыв у себя не просто преступника, но преступника-ёкая. Обычно такое каралось изгнанием, иногда – казнью, но в обоих случаях итог для нарушителя был один – позорная смерть в лесу или на плахе и забвение.        Бякурен подобное не грозило, однако если бы о её идее прознал кто-то из старейшин или, что хуже, Рейму, то непременно случился бы скандал, а за ним – полная потеря влияния на Деревню. Крах одного из ключевых игроков мог уничтожить или – в лучшем случае – значительно изменить всю систему противовесов, что сдерживали лагеря ёкаев от открытой борьбы. Но поступок настоятельницы, готовой на деле рискнуть всем ради одной обездоленной цукумогами, сквозил наивным – и от этого даже вызывавшим некое уважение – благородством. Впрочем, Акю никак не могла избавиться от мысли, что подобное великодушие не было таким нецелесообразным, каким могло показаться на первый взгляд.       В тех проповедях, что Акю довелось услышать, Бякурен много места уделяла идеалу бодхисаттвы, существу, что отказалось от нирваны ради спасения других существ, и связанным с ним состраданием и отваге перед лицом сансары. Себя – и писательница в этом была более, чем уверена – она также рассматривала как бодхисаттву. Вероятно, приглашая Когасу, Бякурен в первую очередь думала о её долге бодхисаттвы, а не о расчётливом пополнении паствы, подобно лидеру секты, или возможной прибыли от талантов цукумогами. В этом смысле её самоотверженность в каком-то парадоксальном смысле являлась даже закономерной.       – Да, это в её духе, – отрешённо сказала Акю и взяла ещё одно пирожное.       – Да, точно! Ну, я её очень за это люблю, не знаю как другие. Хотя и они вроде тоже… – осеклась было Когаса, но быстро продолжила. – Есть послушница, что её недолюбливает, но она вроде одна такая. Я понимаю: госпожа Бякурен, конечно, бывает строгой, но в целом… не знаю, что может ей не нравиться. В детали она меня не посвящала. Эх, надо бы Вас познакомить с госпожой, хотя, наверное, Вы уже…       – Было дело… – отвернулась писательница, чтобы скрыть невольную усмешку. – Но мы не друзья и не приятели, так что вряд ли из нашего общения выйдет что-то хорошее.       – А надо бы! Поверьте, она очень добрая!       В ответ Акю пожала плечами и затем, закрыв глаза, устало запрокинула голову. Раздался еле слышный хруст позвонков. Под веками на миг запестрили узоры: по серо-зелёной, покрытой буграми мозаике волной пронеслось фиолетовое свечение, оставив после себя лишь полупрозрачные рези в ложбинках. Вскоре блеск рассеялся, и поверхность одним движением сгладила неотличимая от ночи чёрная пелена.       «Сейчас, должно быть, уже семь, – подумала Акю и потянулась. Щёлкнуло в ключице, но боли не последовало. – Вечно говорю про обещания и долг дитя Миарэ, а сама же невольно привираю Мияко. Не то, чтобы это много меняло, да и…»       …был ли он вовсе? Ей приходилось общаться с ямой о своём посмертии, договариваться о том, чтобы в Аду её душа не простаивала попусту, но разве тогда речь заходила о долге дитя Миарэ, что клеймил только её и никого другого? Одним волением она возрождала в памяти всё ею прочитанное, подслушанное, увиденное, прочувствованное – слова и картинки сами возникали в памяти, их приходилось лишь удерживать – но сколько бы Акю ни думала о долге, его исток постоянно ускользал, словно его никогда и не было.       Но он существовал, и само представление о долге дитя Миарэ, как бесконечно далёкий, чистый символ, служило тому доказательством. Однако эта необходимая истина вновь вела писательницу к началу, к этому зияющему пробелу в памяти. Акю искала ответа в книгах: одна из них гласила, что долг, будучи свободным основанием для благого поступка, не может быть навязан извне; независимый от результатов и склонностей, он определятся изнутри воли. Акю сразу отринула эту идею: будь она правдой, ей бы не пришлось искать его истоки.       Писательница опять оставалась ни с чем. Оставалось лишь вернуться ко внешнему миру, к её окружению и Генсокё в целом, и чем дольше она в него вглядывалась, тем сильнее проступали прежде невидимые нити жизни, одной из катушек которых была и Акю. Подруга, учитель, летописец, «Агата Крис Кью», дитя Миарэ – её уже поместили в выхолощенные шаблоны, и скорее они управляли ей, нежели она – ими. Быть может, в вихре жизни долг дитя Миарэ появился сам по себе, после чего наполнил это прежде непонятную роль содержанием, незаметно сросся с ней. Это объясняло, почему он – как казалось Акю – требовал участвовать в жизни Деревни, хотя на деле ничто не мешало ей ограничиться работой летописца и лишь изредка принимать равных ей по статусу гостей.       Впрочем, его истоком мог быть и подсознательный страх перед ямой и её всевидящим зеркалом. Акю привыкла умирать, однако эта уверенность мало отличалась от уверенности спящего в том, что следующее утро для него обязательно наступит. Шикиэйки Ямазанаду ничего не мешало отобрать её и обречь писательницу на муки в Аду, сделать ту обычным человеком. Никому никогда не хочется умирать, только уснуть, и Акю не была исключением. Благо, яма давно её не навещала и поводов для беспокойства пока не возникало. Но разве страх – это не насилие над волей? Насколько Акю могла приписывать себе добро, им достигнутое? Тем более, в Хигане осудили бы подобную неискренность.       – О чём-то задумались? – голос Когасы вывел писательницу из полудрёмы.       – Мм? Нет, нет, – сказала она и неожиданно для себя умолкла. Лицо вмиг залилось краской. – Задремала малость. Извини за это. Совсем за сегодня расслабилась.       – Да ладно Вам, не ругайтесь. С кем не бывает, – отмахнулась каракаса и добродушно улыбнулась. – Может, нам стоит пойти? Время уже позднее.       Не в силах скрыть смущение, писательница опустила глаза. На тарелке по-прежнему лежали пять моти и пирожок в центре. Укутанный тенями чайник так и остался нетронут. Этот сумрачный натюрморт навевал какую-то странную, липкую тоску. Деньги никогда не имели для неё большого значения – жизнь в роскоши не прошла бесследно, и она могла ни в чём себе не отказывать – но чувство какой-то бессмысленности, неблагодарности, словно они были потрачены зря, никак не уходило. Впрочем, Акю старалась никого не винить: всё равно ей никто ничего не должен.       – Думаю, ты права, – Акю отрывисто выдохнула и, отвернувшись в сторону улицы, подумала: «Значит, завтра отнесу Кейнэ. Пусть раздаст в школе».       Гул, что преследовал их всю дорогу, незаметно утих; его место занял посвист холодного мартовского ветра да еле слышный топот сапог по промёрзшей земле. К счастью, люди не озирались. Свет фонаря окрашивал их размытые, тёмные лица в кроваво-красный цвет. Акю потёрла заспанные глаза, и в ушах заиграл тихий, надоедливый писк, что постепенно, подобно тому, как волна омывает песок и возвращается в море, отступил, сменившись легким головокружением. Ленивое бессилие овладело писательницей.       – Пять минут, и мы идём, – сказала она, протянув руку к чайнику. – Тебе налить?       – Почему бы и нет, – каракаса, что мечтательно, ни разу не моргнув, смотрела на луну, бросила на писательницу беглый взгляд, кивнула и тут же вернулась к наблюдениям.       Акю по очереди наполнила чашки: сначала Когасы, а потом – свою.       – Увлекаешься астрономией? – подперев голову кулаком, Акю сделала глоток. Чай больше не обжигал. Почти тёплый, сейчас его сладость казалась скорее приторной, нежели – как прежде – насыщенной, а крепость неприятно оседала на языке. Акю захотела было выплюнуть эту горечь, но вместо этого она всего лишь поморщилась – такое поведение ниже её достоинства.       – Астрономией? – удивлённо переспросила цукумогами и, чтобы собраться с мыслями, вновь повернулась к луне, – Даже не знаю... Никогда не думала об этом в таком ключе. Мне просто нравится смотреть на небо. Дневное, ночное – не важно. Есть в нём что-то особенное… нет, лучше… – Когаса на секунду умолкла. Уголки её губ немного поднялись, расплывшись в мягкой, почти лисьей ухмылке, – совершенное.       – Совершенное? – Акю сложила руки на груди. – И в чём же это совершенство заключается?       – Точно не знаю… – произнесла Когаса с нотой печали и пожала плечами, – но иногда мне кажется, что на небе всё всегда находятся там, где оно должно быть. В этом, наверное, и состоит совершенство. Всегда быть на своём месте. Знаете, ведь у кажд-       – Добрый вечер, Когаса, – бесстрастный, по-отрочески низкий девичий голос, которому ещё предстояло окончательно сломаться, прервал её монолог. Каракаса, что сидела к нему спиной, вмиг замерла: с окаменевшего лица неожиданно соскользнула улыбка, а расслабленные пальцы резко, словно в компульсии, дёрнулись. Акю хотела было спросить, в чём дело, но её тут же апатично упредили: – …и Хиэда-но Акю, верно? Очень о Вас наслышана. Не знала, что Вы с Когасой подруги.       Писательница подняла взгляд. Под алыми лучами фонаря стояла Хата-но Кокоро, мэнрэйки с шестьюдесятью шестью лицами.