Глава l. Первое впечатление

27 января. 1*** год.       Шторм прошёл намного легче, чем думала вся наша команда. Просто метель (я бы сказал, снежная буря) затмила путь и усилила течение, так что решили сбросить якорь и переждать ночь.       Утро показалось для меня странным: было тихо. Даже очень. Я сразу же накинул на себя мой сшитый на заказ недо-фрак, торопливо провёл расческой по длинным каштановым волосам с белой прядью у уха и вылетел на палубу. Оказывается, причиной тишины оказался сон товарищей. Под рассвет экипаж увидел землю и решил сменить курс, чтобы переждать непогоду (как оказалось, она продолжалась очень долго и не намеревалась стихать). Пирс больше походил на заброшенный, почти сгнивший рыбацкий мостик у озера, и рядом с трехпарусным судном он казался бедным старичком.       Завтракать я не стал. Мне была интересна новая территория и её пейзажи. Трава была мне по щиколотку и приятно хрустела из-за иния, параллельно шурша об пол моих штанин. Вокруг стоял густой туман, от которого мне постоянно хотелось прокашляться или чихнуть. Уж больно часто нос и горло забивали капли, что оседали на внутренних стенках... Помимо хрустящей травы мне встречались высокие сосны. Кора местами отслаивалась, словно об неё кто-то часто терся. Мне стало интересно, кто это сделал — олени или медведи? Ни тех, ни других, я ещё не видел.       А я всё шёл в неизвестность. Где-то внутри под сердцем зародился испуг, что я потеряюсь и не смогу вернуться обратно... Но голова утешала повторяющимися фразами: "ты в океане путь находишь, а тут обычный лес. Не бойся! Ноги же чувствуют, что ты вверх по холму идёшь? Вот обратно и спустишься, а там тебя увидят и окликнут". С облегчающим вздохом я продолжил мять траву сапогами, поднимаясь всё выше и выше... И поднялся. Солнечный свет пробился сквозь густую белизну, показав мне настоящий рай. Я прищурился от резкого удара света в глаза, сквозь ресницы разглядывая пейзаж. Салатовая трава кланялась и блестела золотом, словно девушка, что приманивала к себе котёнка взмахом тонкого указательного пальчика. Цветы сплетничали группами, собираясь где-то в большую стаю, а где-то в маленькую шайку. Чьи-то бутоны-одиночки печально дрожали и склонялись к траве, ища в ней компаньона на всю свою короткую жизнь. В этом месте даже не было облаков — только туман у подножья холмов покрывал этот рай. И тут пахло по другому, не так, как внизу... Чего же мне скрывать? Такой приятный запах хлеба и свежести трав я не чувствовал ни на одном континенте, где побывал прежде.       — Запах хлеба... — Пробурчал я хриплым голосом, когда приподнялся на носочки и медленно вдохнул полной грудью, пытаясь уловить каждую частичку этого запаха. В этот раз я почувствовал ещё и сливочное масло. Перед глазами проплыл натюрморт, где в плетëной корзиночке лежат горбушки белого хлеба, а рядом на керамическом блюдичке тает кусочек нежного масла... Мой живот громко заурчал, заставляя меня ссутулиться и схватиться за пуговицу. Отказ от завтрака и наинежнейший, наиприятнейший запах сыграли со мной плохую шутку. Ноги повели меня к источнику запаху — за холмы, по цветам и шаловливой траве без хрустящего иния.       Я шёл, спотыкался об камни, но продолжал путь. И когда я поднялся на возвышенность, то увидел пастбище овец. Пушистые, словно хлопковые, блеяли и жевали растительность. Я, разочарованный, подумал: "неужели это от них так пахнет сладким хлебом?", ибо мои глаза видели только их. Тогда я рухнул на землю, грубым движением садясь и ломая стебли цветов-бусинок. Почему то я почувствовал печаль... Наверное, очень хотел есть. Повторное урчание из под фрака подтвердило это.       — Жаль, что вы не из сахарной ваты... — Прошептал я тем овцам, как вдруг краем глаза заметил маленькую белую фигуру слева от меня.