Утрата

      Казалось, что под нескончаемым потоком мерзких тварей, рвущих глотки в предсмертном визге под лязгом ножа, глаза Саймона заполонит кроваво-красная пелена, ослепив и не давая идти дальше. Он и хотел этого: хотел сдаться, впиться обкусанными пальцами в ткань толстовки, разорвать одежду на нитки и выцарапать себе кожу до самой бездны. Настолько изнемогающей была боль и отчаяние от чувства беспомощности в этом большом мире, где нет никого живого или понимающего Хенрикссона. И тем не менее, им двигало лишь искреннее желание попасть домой, подкрепленное чем-то здравым изнутри, помогающим и исцеляющим, не дающим сойти с ума. Именно поэтому он застрял в Стокгольме, где из каждого уголка, казалось, сочилась нечисть, готовая разорвать на части. Глаза повсюду, и каждая пара жаждет крови Саймона.       Каждый день походил на прошлый, запятнанный следами крови на одежде. Голову сжимают стены узких улиц, сдавливая черепную коробку до вакуума, доводя до отсутствия какой-либо связи между мыслями в приступах дикой боли, заглушаемой лишь очередным обыском не исколотых вен для морфия, дабы утолить то гнетущее, тянущее вниз ощущение в самых разных частях тела…       Или же дней прошло не несколько, а всего один, и Саймон просто бездумно блуждает по одному и тому же круговороту событий, словно на плёнке, прокручиваемой кем-то извне раз за разом. Как бобина, заканчивая ход, издевается, заставляя пересматривать один и тот же кошмар снова и снова.       Спать Хенрикссон не мог, ведь каждый раз при попытке сомкнуть глаза всплывают морды здешних тварей – кривые, изуродованные, словно просто обтянутые кожей куски костей и мусора с заброшенного мясокомбината, вокруг которых давно летают мухи. Запах от них также издавался отвратительный, пробивающий нос и глотку, вызывая кашель и рвотные позывы. Но Саймон лишь молча глотает всё накопившееся, забивая поглубже в себя, перезаряжая пистолет и простреливая одним за другим монстров. За каждой пробитой пулей головой была цель — выжить. И это то, что держало его на плаву средь серых улиц столицы.       Оглядываясь назад, Саймон каждый раз пересматривает фотографией воспоминание двух ослепительных огоньков фар чьей-то машины, рвущейся прямо на него, заглушая скрип колес рёвом двигателя. Перед глазами пятнами выстраиваются сюрреалистичные узоры калейдоскопа, и в попытке сложить из этих радужных заплат полноценную картину начинает болеть голова. Тело покидают силы, расслабляясь словно вынужденно, теряя контроль.       А после он оказался здесь. Прямо сейчас он ищет предохранитель для входа на Саксонский проспект, чтобы уехать на поезде в Кирквилль и покончить со всем этим.       Покончить с монстрами, окружив себя стенами родного дома, окружив себя теплыми руками матери вокруг его тела, успокаивая обоих. Кажется, это был первый раз, когда Хенрикссон настолько сильно хотел домой.       Но сейчас его обвивает только бескрайнее черное полотно, усыпанное звёздами, которых почти не видно из-за беспорядочного танца света фонаря, бьющего в карие глаза. Они, казалось, отражали всю бездну души Саймона, всю ту копоть на его подростковом сердце: разбитом, натянутом неприятно больно за аорты в попытке сохранить его на месте, пока само оно падало вниз, к ногам. Хенрикссон просто хотел избавиться от гнетущего чувства одиночества.       В очередной раз войдя уже в сотую, по личным подсчётам Саймона, дверь, он оказывается напротив садов Ос. Парк, по которому парень изредка прогуливался во время учёбы, почти не запомнился ему. Сейчас здесь всё казалось разрушенным и пустынным. Кроме стоящих на дороге машин с пустыми салонами, здесь ничего и не было.       С выходом на улицу, через коридоры подвалов, в нос ударил запах морозной свежести. Саймон жадно дышал, полуоткрыв рот. Холодный ветер обвивал губы, заставляя их обсыхать и трескаться, а затем проникал под ткань кофты, покрывая бледную кожу подростка мурашками. Казалось, тело всё ещё способно реагировать на внешние изменения.       — Вы меня слышите? Вы можете мне помочь? Что за хуйня происходит в этом городе? Блять… — Диалог не задался. Изувеченный недоумением голос Саймона просил и расспрашивал о помощи, но в ответ лишь невнятные слова, искаженные помехами, потерянные в этом ужасе и отсутствии связи. Голос не разобрать.       Удалось лишь услышать о крышах домов, напротив которых стоял Хенрикссон. Парень прыскает сквозь стиснутые зубы, в очередной раз разочарованный тем, как обернулся этот непонятный спектакль, чей сценарий он в жизни не читал. Всё происходит в настоящем времени, а страницы пишутся с каждым шагом Саймона, идущего в сторону дверей квартиры.

***

      Крыши домов освещали фонари, пляшущие размытыми пятнами перед глазами. И вот перед Хенрикссоном, таким уставшим и измотанным кошмаром улиц Стокгольма, предстает фигура той, из-за которой он дышит по сей день. Прямо сейчас – особенно резво и часто, почти давясь кислородом, так необходимым ему.       Софи… Даже сейчас её фигура, её облик выглядели ангельски чистыми и идеальными в этом уничтоженном мире, замызганном мясными ошмётками монстров. Словно она дополняла картину этой серой и тёмной реальности, тянущей лапы, утягивая за собой с желанием затянуть как можно глубже, лишая жизни, его смысла. Реальность ли это вообще? Или лишь страшные фантазии? И всё-таки девушка считалась прямо сейчас настоящим спасением, утешением.       Саймон говорит как есть: о монстрах, о докторе, о своем безвыходном положении и о том, как его тело странствует по улицам в поисках спасения, тишины, безопасности. Софи не понимает. Не понимает, о чём он говорит, возводя между ними барьер.       Холодные, как ледяная стена, осколки которой ранят душу Хенрикссона, только что так глупо открывшегося ей. Разговоры о школе не помогают, лишь ненадолго заглушают игольчатый ком в горле, в жалкой попытке не дать волю эмоциям, не издать всхлип разочарования, которое сейчас испытывает Саймон.       С признанием он оторвал от себя кусок души, вложив больше нужного. И теперь ему всё это возвращают обратно, и уже не склеить так, как было. Софи отвергает его чувства, говорит, что видит в нём лишь друга. Видит, но, как убежден Хенрикссон, не чувствует даже этого. Холод ночи Стокгольма, кажется, стал вдвойне ощутимее. Он обнимает себя, неприятно впиваясь в кожу шипами, зубы стучат. Непонятно, от холода или от подступившей обиды, сдерживаемой глубоко внутри. Будто заряженный гарпун, готовый вырваться наружу в любой момент. Но парень молчит.       Софи говорит, что хочет покончить со всем этим, и сердце, и так разбитое вдребезги, начинает стучать неподдельно сильно при этих словах. Безусловно, Саймон понимает, но всё равно замирает на месте, когда ему приходится смотреть на девушку сверху вниз, смотреть, как её и без того тусклые глаза покрывает пелена безжизненности. Хенрикссон ужасается, насколько естественно звучат её слова и желание оставить всё позади. Естественно, потому что он понимает. В мыслях это проскальзывало так часто, что теперь звучало слишком знакомо. Так часто с языка соскальзывали дрожащие и леденящие душу слова о желании умереть, что это перестало удивлять вовсе. Перестало удивлять с тех самых пор, когда на каждом порезе на его левой руке, на каждом шраме отражалось это желание надавить лезвием глубже, вдоль, поранить артерии и остановить тик собственных часов внутри, заставить их застыть на определенной секунде и больше не продолжать своё существование. Это было привычным до тех самых пор, пока это не сказала Софи. Ангел, не обретший крылья, решил полетать.       — Нет!       Бездыханное тело Софи лежит на асфальте в последней позе, застыв в предсмертной гримасе, оросив тротуар некрасивым всплеском багровой крови. С сухих губ Саймона соскальзывают дрожащие, как натянутая струна, слова: «Всё кончено». Густые тучи Стокгольма затягивают глубже в эту паутину, лишая возможности и надежды на спасение. Единственное, из-за чего Хенрикссон так хотел дышать, умерло, унеся с собой остатки адекватности и трезвости сознания. Диск заезженной мелодии крутится в голове, не давая угомониться сбившемуся дыханию. Лицо обжигают слезы, такие солёные и навязчивые, словно целуют сквозь слегка колючие от отросшей щетины щёки. От этого не убежать. Саймон замирает на крыше, скрючившись в три погибели, не чувствуя под ногами тверди, словно падая куда-то за пределы этой реальности, в бездонную пропасть.       Теплая девичья рука, прикрытая митенкой, мягко гладит по спине согнувшееся тело подростка. Это не было похоже на прикосновение матери или Софи. Кто-то или что-то иное… Незнакомое, нежданное, но не враждебное.       Рука останавливается на складках одежды, пытаясь преодолеть это препятствие, мешающее непрерывному поглаживанию, но оттого прикосновения кажутся лишь более естественными. Словно гладишь кота, но не против шерсти. От лопаток до поясницы и заново. Это заставляет расслабиться.       Саймон не поднимает взгляда, не говорит. Просто принимает эту заботу извне, как будто так было всегда, когда он приходил в отчаяние и плакал. На душу приходит смирение. Хенрикссон не знал, как долго он доверял себя чужим рукам, ведь в другие моменты не сделал бы этого ни за что. Но от прикосновений чужих тонких пальцев становилось действительно спокойнее. Хотелось придвинуться ближе, попроситься ещё, словно щенок, побитый жизнью, требовал ласки. Низко и жалко, но так хотелось. Саймон успокаивается.

***

      Спускаясь по винтовой лестнице давно заброшенного многоэтажного дома, Саймон понимает, что ждёт его внизу. Реальность несправедлива, но необходимо принять неизбежное, изнуряющее и царапающее сердце. Лица Софи не видно, но он уверен, что на нём застыло выражение долгожданного удовлетворения и спокойствия. Она не жалеет о своем поступке. Рядом с телом лежит ключ-карта, так необходимая Саймону для продолжения пути. Софи оказалась лишь препятствием на отрезке его большого путешествия домой, которое только начинается. Остаётся лишь, с болью в груди и всхлипом, двигаться дальше.       «Поиск предохранителя.» — напомнил себе Хенрикссон, покидая парк. Тем не менее, волнами по реке, в сознании всплывают вопросы: что за снизошедший дар оказали Боги, успокоив его внезапным женским участием? Ответа не последует, так что вопрос остаётся риторическим.