Успокоение

      Побег из колледжа от скрипучих и громких в стонах тварей сопровождался тревожным эмбиентом. Сердце Саймона отдавалось чёткими, болезненными ударами о грудную клетку, прямо в рёбра. Казалось, оно пытается раскрыть их, сломать, вырваться наружу и лишить себя возможности стучать, убив Хенрикссона и, тем самым, избавив его от страданий. Раскрытые крылья рёбер стали бы отличным зрелищем для монстров, желающих плоть Саймона. Сожрать с потрохами, не оставив и следа, заставив сдаться. Обкусать, объесть Хенрикссона, чтобы не было сил встать даже на колени. Тот прихрамывает, выдыхает тяжело и хрипло, оказываясь на свободе — на улице, свободе от сжимающих вокруг него стен, отражающих рокочущий ор чудовищ. Резкое спокойствие, холод в лицо и пар изо рта — настоящее спасение, ненадолго оттягивающее боль в правой ноге. И всё же, одно из этих безобразных мясных ошмётков и жира задело Саймона, чуть не убив его. Пуля, пущенная в безликую голову, воссоздала неприятный потрет, от которого по коже побежали мурашки, но Хенрикссон справился, доковыляв до улицы через чёрный ход.       Снежными хлопьями посыпался снег с громоздких тёмных туч, привлекая внимание и ненадолго погружая в тишину. Даже мыслей никаких не возникало, только безмолвие. Хенрикссон шипит сквозь стиснутые зубы, сдерживая неприятное, страшное для него чувство — боль, так громко заявляющую о себе. Хенрикссон ненавидит слабость, особенно в себе, любую. И только с Софи он пустился во все тяжкие, выпалил всё, как чувствовал, выпустив пылящиеся эмоции с дальних полок шкафа, где хранились разлагающиеся трупы его страшных секретов. Асфальт был всё ещё мокрым, пахло сыростью, перед глазами периодически всплывали все прожитые минуты. Те минуты, что Саймон провёл в колледже. Безликие монстры, предохранитель, Мари…       Мари дала предостережение, а морфий сейчас так необходим. Особенно когда в ногу вновь выстрелило неприятным, оттягивающим чувством, словно Хенрикссона тянуло на дно, будучи одной ногой в цементе. В голове боролись сотни мыслей, перебивая друг друга, образуя кашу смятения. Иррациональность и рациональность смешались, спутываясь узлами внутреннего недопонимания. Почему его так заботили слова этой девчонки? Задела за живое, указала на горькую правду, которую Саймон перекрывал необходимостью выживания. На войне все средства хороши, так почему он сейчас хочет отказаться? Больно колет в мозг принятие решения, но Хенрикссон пытается убедить себя, что делает это не ради неё, а ради себя. Она казалась подозрительной, поэтому он не мог так быстро перейти ту тонкую грань, что была нарушена бескультурным взглядом Эрикссон при их первой встрече.       Путь до Саксонского проспекта прошёл болезненно — больше физически, чем душевно. Периодически Хенрикссон тихо восклицал, ругался, стонал от неописуемого недомогания. Хотя нет, описать это можно было. Остатки ноги перемолоты колёсами трактора, чувствующие и ощущающие всё с двойной силой, обволокли бетоном и скинули на дно реки. Оставляя умирать, гнить, взбухать, становиться чем-то бесформенным, уродливым. Саймон не сомневался, что и таким его не полюбят, никто не придёт на похороны.       Рука упирается в стену цвета нежно-салатового крема на торте: подарок от мамы на шестнадцатилетние. Цвета первого воздушного змея, подаренного в шесть. Цвета первых наушников, купленных самостоятельно в двенадцать. И почему столь гнетущее прошлое, бузящее всплесками истеричных воплей, царапающее плечи Хенрикссона, бесцеремонно и беспощадно лезет в голову, под корку мозга? Здоровье на исходе, кровь капает, когда ноги сами волокутся вниз, к платформе, где ожидается поезд. Тихо и бесшумно, да так, что едет крыша, прежде чем всё это не перебивает склизким звуком обтекаемых по тоннелю корней человеческого цветка, являясь сейчас настоящей напастью: боль в ноге, вид этой мерзости, больше напоминающей вырванную из матки дряхлой беременной старухи плаценту, застоявшийся в носу запах железа… И непонятно, была ли это пропитавшая штанину кровь или создание из уродливых кусков остатков лиц: таких по странному узнаваемых, и всё равно отталкивающих, словно не хватает пары деталей, оттого и страшно.       Всё сливается в одну мрачную какофонию: сбитое дыхание, накатившая тревога, страх. Ощущение, словно Саймон вот-вот свалится в обморок. Он вовремя упирается о стену и скатывается по ней, болезненно выдыхая, сбито и рвано. Крепко зажмурены веки в попытке отогнать всё то тёмное, что металось по углам сознания, ища место, чтобы заполнить всё пространство ужасом того, что Саймон умрёт от потери крови. Перед глазами неаккуратной сеткой переплетаются точки, заполоняя всё хаосом и безумием, что прекратить невозможно. Тошнило. От трезвых мыслей отвлекала боль в ноге, звуки цветка и бьющая по черепушке тревога, заставляющая слегка трястись всем телом. Хенрикссон тихо выругался, пытаясь отдышаться, но это было жалкой попыткой. Воздух не доходил до лёгких, оставаясь в горле, заставляя откашливаться, чувствовать горючесть разряженного воздуха. Саймон всё ещё держит глаза закрытыми, когда у уха начинает звучать уже знакомый голос, успокаивающей трелью…       — Саймон… Саймон! — Мари хватает его за плечи, и он не понимает, что происходит. Он на грани. Мешки под глазами потускнели и стали ещё больше, тело охватила усталость, ноги стали ватными, почти не чувствовались. Но правая рука сжимала бедро, так сильно, что костяшки пальцев побелели. Левой рукой Саймон пытается отогнать Мари. Он боится. Боится, что его видят таким: жалким, мерзким, слабым, с растоптанными в грязи силами, почти покинувшими тело. Пытается что-то сказать, отворачивает голову, убирается из-под хватки крепких ладоней, кожа которых ощутима даже сквозь ткань. Также, как тогда, на крыше. Мари непреклонна, требовательна, давит на плечи, сжимая их до красных следов, пытаясь усмирить. К чему спектакль? К чему играть сильного, если всё видно? Мари чувствует его состояние, понимает, сочувствует, поэтому и хочет заставить его замолчать, чтобы он послушался её:       — Я лишь хочу тебе помочь, угомонись!       Бодаться Мари готова вечно, лишь бы делать это во благо ему, но почему? Саймон опять не находит ответа, поэтому слабеет, пока не сдаётся, и его тело становится подвластным её воле. Она хозяйничает, делает, что ей вздумается, и это бесит Саймона, раздражает и выводит из себя даже в таком состоянии. Он боится. Боится, что Мари воспользуется им, окажется не тем, за кого себя выдает. Мычит её имя, стискивая зубы, желая не видеть её перед собой. Смотрит исподлобья, взгляд изнемогающий, наполненный лишь болью, испугом и бессонницей.       Во взгляде цвета затопленной травы также тяжесть, страх и сочувствие. Не было как таковой ненависти. Даже намёка. Она опускается перед ним, оказываясь на одном уровне.       — Чёрт… — Казалось, вот-вот начнёт дёргаться глаз. Взгляд беспорядочно блуждает от окровавленной ноги к его лицу, изредка всматриваясь в те черты, которые не были замечены раньше. Светло-русые локоны мечутся с каждым нервно-беспорядочным поворотом головы. Ей плевать, — Саймон, дыши. Дыши со мной. Вдох… Выдох… Дыши глубоко, не думай о боли, ни о чём другом. Просто смотри на меня и дыши…       Саймон более был не таким враждебным, даже спокойным, превозмогая то рокочущее чувство в ноге, перебивая мысли о боли на Мари. Дыхание его прерывистое, быстрое, неприятное, оставляет жаркое послевкусие на зубах налётом. Склизкие звуки человеческого цветка обвивают своими корнями и ветвями Хенрикссона, не давая забыть о звучании этой дрянной мелодии отчаянного голода, хотения в куске свежего мяса. Парень пытается слиться дыханием с Мари. Не получается. Словно за корягу ноги зацепились в мутной воде неведения и страха за жизнь. Бушующие волны бьются в беспорядочном течении, вымогая силы, заставляя выпускать пузыри, задыхаться, глотать ядовитую воду. Хриплым голосом Саймон говорит, что ему не удаётся этот танец в унисон, сбивается, отвлекаясь на постороннее, от чего его Мари пытается избавить.       — Пожалуйста, Саймон. Вдох. Выдох. Повторяй за мной, пожалуйста. Просто смотри на меня. Не думай. Пожалуйста…       Мари сокращает расстояние между ними, садится на его вытянутые ноги и не отпускает его. Её руки, словно в беспамятстве, блуждают от дрожащих плеч до бледного лица, неосторожно касаясь отросшей щетины, на которой виднеется серый отпечаток. Саймон не замечает, как его голова сама подается вперед, неосознанно, но с желанием. Растекается тепло от женских рук по всему телу, помогает усмирить то звериное, данное всем от рождения: страх. Мари усмиряет, подавляет и удерживает, не жалея себя и не задумываясь, поранится ли о его острые клыки. Неважно, специально или нет. Она пытается помочь, отгородить от всего негативного. Вдох. Выдох. Повтор. Вдох. Выдох…       Саймон замирает, словно время остановилось. Ее мольбы, просьбы, прикосновения мурашками проникают под кожу, до костей и глубже, потоками волнующих волн, заставляя мозг поддаться, расслабиться, перестать сжимать ногу, перестать враждебно смотреть на ту, что сейчас пытается успокоить, утихомирить шум в голове и подарить тишину. Если её слова об эмпатии были ложью, зачем она так старается? От осознания этого остальные буйства в голове стихают. Хенрикссон успокаивается. Он смотрит только на неё, легонько кивает, пытаясь следовать её словам, не опаздывая. Он пытается.       Мари теряется в этом потоке дыхания, дрожащего от волнения за Саймона, сбивается и задыхается, хочет кашлять, но сдерживается. Её голос хрипит, но не теряет былого шарма, силы и желания. Она переживает так, словно Саймон — нечто большее, чем просто знакомый. Словно между ними самими — нечто большее. Девушка касается лбом его лба, тяжело и изнурительно дыша. Она подаёт пример, просит не закрывать глаза, не терять контроль ни в дыхании, ни во взгляде. В этом нет интима, лишь глубокое, горячее дыхание так близко к лицам, прижатые лбы, и всё это на пустой станции метро, пронизанной гробовой тишиной, исключая монстра в тоннеле.       Ситуация не бытовая, но есть в ней что-то своё, заставляющее заворожиться, запечатлеть этот момент ярким пламенем воспоминаний, подбрасывая дрова в костёр пережитых дней. Мари медленно отстраняется, плечи и руки её опускаются, сохраняя на груди горячее прикосновение. Звуки, словно забиваемые гвоздями в череп, перестают беспокоить. Саймон не отрывал от неё глаз.       — Ты напугал меня… — Девушка сидела на вытянутых ногах Саймона, с нормализованным дыханием, успокоенным сердцебиением и холодной головой. В сумке Хенрикссона нашлось пару бинтов, подобранных ещё давно, на всякий случай (но всё равно он пользовался только шприцами). На правом бедре красовался тугой узел сетчатой ткани, пропитанный алыми каплями крови, от которых веяло железом. Девушка и парень дышали смиренно, спокойно, менее судорожно и фанатично.       — Я… Напугал тебя?..       — Я подумала, что ты… — Девушка устало выдыхает. Знала ли она ответ на вопрос, почему она так сильно пыталась помочь Саймону, защищать его душу, прикрывать телом и жертвовать собой? Возможно, она и сама не понимала, что происходит между ними, но её присутствие здесь, в этом метро, было необходимо.       Хенрикссон не смог бы дрожащей рукой вставить шприц в изрезанную руку, от которой уже было тошно. Отчаянное желание выжить в прогнившей обстановке. Периодически он постыдно посматривал на шрамы, отдёргиваясь, когда Эрикссон замечала это. Девушка медленно, словно неохотно, подсаживается рядом, опираясь на стену. Саймон больше не чувствует её тела на себе, её веса. Она слезла так легко, что разница почти незаметна. Такая лёгкая, словно невесомая, призрачная. Но от Мари исходил самый яркий свет. Сейчас она была для Хенрикссона таковой. Она помогла, не отвернулась, жертвуя временем, состоянием… Всё это потрачено на него.       Было неловко, но на душу словно сквозил тёплый ветер, заставляя кожу приобрести более человечный оттенок. И всё равно, извинения срываются с губ. Девушка хмурится:       — Нет. Не извиняйся. Не говори этого.       Резко, словно ножом по рёбрам. В её лице — взгляд, требующий немедленного подчинения, словно в воду глядишь. Плечи её вздрагивают, когда она повышает голос, но не кричит — они говорили шёпотом. Саймон вскидывает брови, сглатывает, и пара чёрных локонов падает на лоб. Он прижимает колени к груди, стараясь казаться меньше. Взгляд периодически переходит от Мари на автоматы с кофе и водой, на табло, на скамьи, на которые Хенрикссон никогда не садился. Смиренно ждал поезд у края платформы, украдкой выдыхая, переключая песню в плеере.       И всё равно глаза цвета дёгтя возвращаются к Эрикссон. Ему нужен её взгляд. Он вновь видит, как она обеспокоена. Душа просит, чтобы она сказала что-нибудь, перебила своим голосом то тёмное в голове Саймона, усмирила демонов, тянущих к нему руки. Хочется чувствовать себя спокойно, без дрожи и мыслей, натягивающих нервы струной. Сейчас это самое желанное для Хенрикссона.       — Ты действительно заботишься обо мне, не так ли?       — Да. — Мари смотрит на рельсы, пробуя на язык всё то предстоящее, ожидающее за углом Саймона. Тревога растекается в сердце, как пролитая им кровь, заставляя плечи снова дрожать. И снова. И каждый раз, когда он будет попадать в передряги. И, даже если так, согласилась она на это без зазорности и чувства какого-либо препятствия, словно обнажила душу, дала распробовать саму себя по-новому. Если так и думать, то раскрылись парень с девушкой друг перед другом вместе, почти одновременно. Эрикссон — свою искреннюю эмпатию, дав понять свои честные намерения, Хенрикссон — свою слабость, дав её прощупать. — Я не знаю, но каждый раз переживаю за тебя, как в первый.       — Но… Но почему? Я ведь не какой-нибудь избранный, — Саймон почти смеётся, дивясь беспокойству. Мари тоже смеётся. Такое случается редко. Волнение уходит, уступая место умиротворению. Она отвечает еще тише, сводя брови.       — Дурак. — Взгляд тёмно-зелёных глаз снова падает на пути, на сей раз подмечая о блеске металла, свидетельствующий о постоянном хождении тут поезда. Мари продолжает, — Ты единственный живой в этом городе. Всё ещё считаешь себя не особенным?       Это звучало бы резонно, если бы Хенрикссон вновь не вспомнил о докторе, так часто преследовавшем его мысли в последнее время. После знакомства с Мари он почти забыл, что этот мужчина в противогазе был в списке подозреваемых. Словно маской тот скрывал гниль, захватившая его разум и превратившая в чудовище. И всё же, в Саймоне осталась человечность.       Тем не менее, он не мог не возмутиться, когда Мари назвала его дураком, хотя это было не первый раз в его жизни. Но вторая часть её слов заставила задуматься. В этом был смысл. С самого начала, от переулков до этого момента, его не покидало ощущение, что город стал призрачным. Предположения доходили до абсурда.       Он смотрит на Эрикссон, видя любопытство и замешательство.       — Значит, я и правду особенный… Хреново как-то.       — Конечно. Дурак. — Она снова кличет его так, но лишь в шутку, с тонких уст слышится смешок на его комментарий. А затем голова её падает ему на плечо и всё-либо ранее пережитое перестаёт иметь значение, заостряя внимание именно на этом моменте. Глаза Эрикссон наполнены бесстрастием и опустошением. Вдох. Мари ли, Саймона ли — уже неважно. Возможно, это было даже совершено в унисон. Серые джинсы пачкаются пылью с плитчатого пола. На нём скопилось немало мусора и прочего дерьма. — Прости, если задела тебя. Я назвала тебя так не с плохими намерениями.       — Нет… Эм… Всё в порядке, это прозвище меня не оскорбляет. Ты не первая, кто называет меня так. — Хеникссон кивает на её извинения. Щекочущее подбородок ощущение волос Мари невольно заставляет вздрогнуть, когда голова её падает ему на плечо, прижимаясь щекой к хлопковой ткани его кофты. Тон звучал очень уставше, хрипло, полусонно.       — Те, кто так тебя называл — конченые мрази. — Она произносит это, цедя слова сквозь стиснутые зубы. Саймон же удивлённо, почти шокировано бросает на неё взгляд, наблюдает, как сжимаются пальцы на её собственных коленях, пока сама она дышала глубоко через нос. И довольно громко. Неужели её настолько задели слова о том, что кто-то другой мог оскорблять Хенрикссона? Его мысли прерывает резкая смена темы.       — Я горжусь тобой, Саймон. Ты смог перетерпеть без морфия… Я знала, что ты сильнее. Тебе нужно отдохнуть. Вся эта суматоха… Сплошной кошмар.       — Нет, я в порядке, мне не нужно… — Протестующий тон его прерывается внезапно сорвавшимся изо рта тугим и громким зевком, лишь сильнее убеждая обоих, что парню был нужен отдых. На губах Мари расплывается усталая улыбка, тихое хихиканье. Глаза Саймона накрывает чужая женская рука, подушечки пальцев которой осторожно накрывают веки Хенрикссона, еле касаются, вынуждая их закрыться. Парень расслабляется, поддаётся и идёт уступчиво навстречу Мари, не открывая очи. Слабость сама собой накатила на тело и плечи его опустились, лицо расслабилось, а грудная клетка вздымалась и опадала осторожно, размеренно, погружаясь в сон.       Когда юноша просыпается, как и ожидалось, Мари не оказывается рядом. А поиски в уезде из города продолжались, поэтому, даже с лёгким осадком на сердце, Саймон берётся за пистолет и двигается дальше, прорезая себе путь к цели…