I

      Золотые и оранжевые листья падали на хорошо расчищенные дорожки, глаза Екатерины уставились в по-осеннему пасмурное небо. В годы после мужниной смерти на неё часто нападала хандра. Такая, что единственное чувство, которое она испытывала стало безразличие.       Что бы Екатерина до этого себе не думала, Генрих II, и сам не зная, помогал ей справляться с собой, поддерживал, заставлял, хоть и стиснув зубы, но идти дальше. А теперь когда его не стало внутри осталась лишь пустота. Пугающе большая чёрная дыра, высасывающая из неё силы. Такая, заполнить которую не могли даже дети.       Она полюбила скамейки в саду Лувра. Чёрной тенью выбравшись из замка опускалась на одну из них и сидела так без движения часами, смежив веки. Порой она задрёмывала и не шевелилась ещё дольше, никто не подходил и не будил её. Все боялись.       Из странного оцепенения её вывели детские голоса. Кого-то дразнили. Усилием воли королева поднялась и выпрямила спину, она никому не даст себя увидеть по-старушечьи сгорбившийся. Пускай к старости волосы её поседеют, глаза потухнут, и кожу избороздят морщины, но она никогда не потеряет своего величия. Оно и так досталось ей слишком дорогой ценой. Екатерина зашагала на шум и ноги предательски подрагивали. Она готова была поклясться, что если жертвой был кто-либо из её детей, то зачинщикам не поздоровится.       Чем ближе Флорентийка подходила, тем яснее понимала, что главарём оравы хохочущих мальчишек был сын Франсуа де Гиза. Мальчик так же фанатично преданный католической вере, как и его отец, что он с готовностью и показывал, при всяком удобном случае костеря на чём свет стоит гугенотов. Другой голос, явно пародирующий кого-то принадлежал ее младшему сыну.       — «Ложка!» «Ложка!»       — Богомерзкий еретик!       — Мужичьё!       — Деревенщина!       Екатерина на миг остановилась и прикрыла глаза отгоняя воспоминания. Смеялись над произношением мальчика и — Боже правый! — презрительный шёпот коренных французов она, итальянка по рождению, одинокая чужестранка, никогда не забудет. Впрочем, все кто был должен уже платят по счетам. Не зря же она купчиха!       Королева взглянула на руку, крепко сжавшую ветку дерева — так, что костяшки пальцев побелели — и на уже почти лишённые листьев растения вокруг. На глаза к ней упал упругий рыжий локон, выбившийся из причёски. Сегодня ветрено.       Между тем задиры затронули семью своей жертвы:       — Как часто твоей матушке приходится целовать любовниц батюшки?       — Наверняка она так же развратна, как он!       Это заставило Екатерину зашагать уже неаккуратно и напролом, чтобы поскорее остановить это зверство, а травимого мальчика наконец заговорить.       — Не смейте оскорблять маму! — в по-детски не окрепшем голосе с явным гасконским акцентом звучала плохо скрываемая злость.       — Она чище всех ваших вместе взятых.       Раздался звук удара и маленький Генрих Наваррский упал на мягкую и жирную землю, в такой он прежде часто играл. Какой же чумазый всегда оказывался! Но не ей ему мешать, хотя бы пока он не подбивает на эти забавы её сыновей.       Екатерина раздвинув ветки смотрела на толпу детей окруживших его. На Беарнце сидел Генрих де Гиз уже заносивший руку для ещё очередного удара, громко хохотал Генрике, угодливо похихикивал Франсуа. Карл отвернувшись стоял в стороне, не произнося ни слова, его руки подрагивали — точь-в-точь как перед очередным припадком.       — Что здесь происходит? — строго произнесла Флорентийка. Разочарование ядом растекалось по телу. Генрике, её обожаемый сын… Но не она ли причина этого безразличия? Да к тому же он ещё так молод…       — Мы играем! — нагло отозвался Гиз. Он держался развязно, а на губах дрожала мерзкая ухмылка.       — Правда? Возможно в таком случае монсеньеру стоит быть осторожнее в играх? — холодно произнесла она и не глядя на принца Беарнского прошла к старшему сыну, опуская руки в черных перчатках ему на плечи. — Что с королём?       Шарль вздрогнул от неожиданности, но не отшатнулся. Просто стоял столбом. Лицо его стремительно становилось пунцовым. Екатерина сжала губы и отпустила сына, почувствовав всю неловкость ситуации.       — Его величество устали, — пропел Генрих де Гиз, отвешивая в сторону сюзерена издевательский поклон.       Звук пощёчины разрезал воздух.       — Я никому не позволю неуважительно относиться к королю и принцам, — Екатерина окинула взглядом притихших сыновей и их придворных, маленького наследника д’Альбре измазанного грязью и всё ещё лежащего на земле, остановилась на притихшим и не ожидавшим от неё такого Гизе. — А также моим гостям.       Мальчишка сверлил её взбешёнными глазами. Впервые его поставили на место, да ещё и какая-то итальянская выскочка! Но в его пятнадцать лет он неплохо понимал, что батюшка сейчас не в том положении, чтобы ставить условия могущественной королеве-матери, карать её или заступаться за него, его сына и наследника. Ничего, когда-нибудь во имя Святой Римско-Католической Церкви произойдёт такая резня, о которой потомки ещё долго буду вспоминать с содроганием! С помощью этой наглой женщины или без оной! И все гугеноты отправятся в адские котлы, где им всем самое место! И тогда французские монархи будут желать породниться с ним и его семьёй, а уж конечно, не с безумной грешницей и её драгоценным сыночком! Ободрённый этой мыслью Генрих де Гиз от Екатерины Медичи перешёл к хорошенькой принцессе Маргарите. Вот кто станет его женой! Благородная и гордая красавица!       Дети потихоньку расходились. Последним чутко угадав материно состояние, не располагающее сейчас к заботе о душевнобольном сыне церемонно раскланялся с ней Карл. Обхватив плечи руками и опустив голову он уныло побрел по аллее, что-то бормоча под нос. Вероятно какая-то новая литературная глупость. Сердце Флорентийки на миг сжалось от зрелища одинокого подростка, но в голову немедля пришла успокоительная мысль, что кормилица Мадлена без сомнения позаботиться об истеричном ребёнке гораздо лучше, чем она.       Екатерина перевела взгляд на маленького сына Жанны. Он методично отряхивал голубой коллет от земли всё больше его пачкая и порой прикладывая к разбитому носу грязную манжету. Королева-мать поддаваясь какому-то странному порыву выудила из рукава белоснежный платок с вышитыми на нём инициалами и подошла к мальчику.       — Возьми, — стараясь говорить насколько возможно спокойно произнесла она.       — Благодарю, — Генрих отвесил ей несколько шутовской поклон. — Я верну вам потом.       — Как часто происходит это... — слово «зверство» застыло на ярко подкрашенных губах. — Эти недопонимания?       — Не извольте беспокоиться, мадам, — в детском голоске опять появились металлические нотки.       — Они были неправы, говоря так о твоей матери, — Екатерина опустила руку мальчику на плечо и скривила губы в горькой усмешке, когда он отшатнулся от неё, словно почувствовал на себе ледяные пальцы смерти. — Она очень достойная дама и заслуживает большого уважения.       — Так вы ее уважаете? — заинтересованно поднял на неё глаза Генрих.       Королева стиснула зубы, сжала руки в кулаки и вновь разжала их, что не ускользнуло от внимательного ребёнка.       — Да. Можно и так сказать.       — Так почему же вы не дадите мне уехать к ней?       Она вздрогнула и уже сама отступила на пару шагов назад. Как так получается, что с наивными такими, кажется, и глупыми детьми, ей говорить всегда сложнее, чем с искушёнными в политике взрослыми?       — Давай вернёмся к этому когда-нибудь ещё?       Генрих явно презрительно отвернулся и быстро двинулся, почти побежал ко входу во дворец.       — Подожди!       Он обернулся на зов и остановился, недоверчиво и немного испуганно глядя на неё.       — Поговори со мной ещё, — она изо всех сил сдерживала слёзы вдруг ни с того, ни с сего подступившие к глазам. — Мне очень одиноко. Пожалуйста…       — Мне нужно учить догматы католической веры, — злобно выплюнул сын Жанны, уже готовый продолжить свой путь.       — Я могла бы тебе в этом помочь…       — Не нужно! — быстро выпалил Генрих.       — И правда, — ласково проговорила Екатерина. — Какой смысл тебе учиться нашей вере, когда ты уже всё знаешь о вере истинной. Она так хороша, проста, верна, а вот я не знаю об этом почти ничего. Не мог бы ли ты мне помочь?       — Вы хотите стать гугеноткой? — недоверчиво спросил Генрих.       — Возможно, — улыбнулась Екатерина. — Ну, так что, храбрый проповедник? Я уверена, что твоя матушка была бы довольна, что ещё одна заблудшая душа нашла с твоей помощью путь к свету.       Это стало последним аргументом в пользу продолжения беседы. Мальчик явно довольный деловито кивнул, но тут же умчался куда-то в гущу кустов. Флорентийка устало вздохнула. Ей действительно было слишком одиноко и она цеплялась за этого ребёнка, который хоть и боялся её, но храбрился молодым петушком. Все остальные её боялись, а любимого, но разочаровавшего её сегодня среднего сына она не готова была сейчас видеть. Её мысли прервал хруст веток. С парой новых царапин на щеках и какой-то большой, грязной палкой в руках оттуда вывалился Генрих Наваррский.       — Я миссионер из Нового Света! Я миссионер из Нового Света!       — А я глава страшного королевства неверных! — Екатерина скорчила рожицу и тут же рассмеялась. Давно ей не было так легко и свободно.       — Обрати меня сначала в католичество, начинают, кажется, всегда с более простого.       Маленький Генрих, сначала немного нахмурился, но тут же радостно закивал. ***       Следующие дни она проводила вместе с этим ребёнком. Он постепенно привязывался к ней, начинал доверять, хоть и не мгновенно. Генриха больше не задирали — слова Екатерины несмотря ни на что имели определенный авторитет. Только герцог Анжуйский посмел сказать слово против мнения матери:       — Вы всегда говорили нам, что Беарнец и его фанатичка-мать опасны, а теперь кажется, что вам он дороже, чем мы, ваши дети! Флорентийка испуганно подбежала к взбешённому сыну, схватила его за плечи, заставила взглянуть себе в лицо.       — Никто и никогда не станет мне дороже вас! Но я бы всё же желала, чтобы вы вели с мальчиком дружбу.       Ледяная корка между Екатериной и сыновьями всё уплотнялась, но сделать с собой она ничего не могла — чем-то Генрих Наваррский напоминал ей себя саму в годы её юности.       Настал день, когда он сам, без особого принуждения появился на мессе и после королева, которой об этом доложили обняла его и поцеловала в лоб. Всё идёт хорошо — мальчик скоро забудет речи матери и позже, конечно, не станет её слушать! Всё будет хорошо, династия Валуа крепко держится на престоле и не слабогрудой Жанне д’Альбре её поколебать.       — Вы совсем не злая, — заявил однажды Генрих во время совместной прогулки с Екатериной по саду. — Не похожи на ведьму, разве что на руках длинные когти.       — Почему ты думаешь, что я должна быть похожа на ведьму? — королева резко остановилась устремив пытливый взор на ребёнка.       Вновь показалось, что за спиной у неё все плетут какие-то заговоры.       — Мама так говорила, — беззаботно ответил мальчик, кажется ничего не замечая. — Она говорила, что вы варите в котлах маленьких мальчиков и потом их съедаете их на обед. Но меня же вы не съедите? Екатерина помрачнела.       — Нет, — немного помолчав ответила она. — Не съем.       — Вот и отлично, — ещё больше разулыбался Генрих и тут же обеспокоенно оглядел её. — Вы наверное устали? Пойдёмте вот к той беседке, вы сможете там присесть.       И не дожидаясь её ответа со всех ног припустил к овитому плющом строению. Екатерина неторопливо последовала за ним, пытаясь изо всех сил не выдать своего недовольства.       — Даже моей маме долго стоять на ногах тяжело, — продолжал между тем рассуждать ребенок, — а ведь она моложе вас!       «Он лишь дитя, — напоминала себе Екатерина, — он причиняет боль ненамеренно.» Но Генрих не замечая ничего продолжал болтать о достоинствах матери, красотах Наварры и остановился лишь когда сама королева-мать его прервала.       — Быть может милая Жанна учила вас ещё и такту? — неожиданно холодно произнесла она. А мальчик замер на месте от её тона.       — Вам пора в замок, ваше высочество, — продолжила королева. — И завтра вас будет сопровождать моя Луиза, у меня много дел.       У себя в покоях Флорентийка наконец предалась гневу! Старая?! Она запустила вазу в стену. Ведьма?! Длинные ногти?! О, малыш, ты ещё не знаешь как эти коготки она запустит в твою семью! Екатерина громко и зло расхохоталась. Ягнёночек хочет порезвиться? Кто она такая, чтобы ему мешать? ***       Генрих Наваррский закрыв лицо руками сидел в покоях матери, там, где раньше было её тело. Даже к похоронам не успел! Явно всё месть этой торговки! Она хорошо всё запомнила, всё что сорвалось не в добрый час с губ невинного ребенка и теперь отсчитывает долг, монету за монетой. За слова о возрасте —смерть мамы, за ведьму — брак с Марго. Всё будет посчитано, ничего не забудется. Ничего! Генрих Наваррский станет французским королём, как и было предсказано и покажет волчице её место!       Он порывисто сорвал с груди ладанку — маленький кожаный мешочек и вытащил оттуда белоснежный платок с инициалами «Е. М.». Поднёс к его к губам и бросил в огонь. Пламя быстро пожрало тонкую ткань. А Генрих Наваррский утирал вновь поступившие к глазам слёзы.