Стальная Нежность.

Взрыв разорвал воздух, превратив меху Ханны в груду дымящегося металла. Она вылетела из кабины, сердце бешено колотилось, а в ушах звенело. Перед тем как удариться о землю, она ощутила резкий рывок — холодные, но надежные руки схватили ее в полете. — Не время расслабляться, Ханна. — голос Гэндзи звучал сквозь шлема, как всегда, сдержанно, но в нем дрожали нотки тревоги. Ханна прижалась к его кибернетической броне, чувствуя, как ее щеки пылают. Он всегда появлялся вовремя, будто чувствовал ее опасность на расстоянии. Даже когда она ворчала, что справится сама, Гэндзи молча отступал в тень, оставляя ее в плену противоречий: благодарность смешивалась с досадой, а потом — с чем-то теплым, что заставляло сердце биться чаще. ... База Overwatch погрузилась в тишину ночи, но лишь в комнате отдыха горел экран. Ханна, завернувшись в одеяло с принтом кроликов, яростно жала на кнопки геймпада. Рядом сидел Гэндзи, его шлем отражал блики виртуальных сражений. — Опять победа? Ты жульничаешь! — засмеялась она, шутливо толкнув его плечом. Из-под шлема донесся тихий, механический смех — звук, который Ханна ловила, как редкую мелодию. Она пыталась представить его лицо: может, шрамы? Или взгляд, полный грусти? Но Гэндзи никогда не снимал шлем, даже здесь. — Ты просто не хочешь признавать мое превосходство.— усмехнулся он, и в его голосе вдруг прорвалась капля теплоты. ... Ханна начала оставлять ему кофе с радужным зефиром — «потому что ты слишком мрачный», объясняла она. Подсовывала записки в его тренировочный зал: «Сегодня вечером реванш? ;)». Гэндзи принимал это с вежливой сдержанностью, но однажды утром она нашла у своей двери ветку сакуры — символ, который он называл «напоминанием о прошлом». — Он тебя любит, детка!— хохотал Райнхардт, наблюдая, как Ханна краснеет, пряча цветок в блокнот. Но другие реагировали иначе. Мерси, поправляя очки, шептала Лусио: — Он боится, что его тело напугает ее… Или что он не достоин. ... — Почему так холоден ко мне? — спросила Ханна однажды, когда она чинили свою меху, а Гэндзи помогал ей. Ёе пальцы дрожали, касаясь его руки. Гэндзи замер, затем медленно отвел взгляд: — Ты видишь во мне человека Ханна. Но я… не уверен, что остался им. Она хотела возразить, но он исчез, как призрак. ... На следующем задании Гэндзи снова бросился в эпицентр взрыва, чтобы прикрыть ее. Когда дым рассеялся Ханна, задыхаясь, вытащила его из-под обломков. Его шлем треснул, открыв полоску кожи — шрам, пересекающий скулу. — Не смотри… — прошептал он, но она прижала его руку к своей щеке, не в силах скрыть дрожь в голосе: — Все хорошо, Гэндзи... Гэндзи не ответил. Но в тот вечер, когда они играли в Mario, его смех стал чуть громче. А Ханна, проиграв в десятый раз, улыбалась, понимая: ее чувства — не просто азарт погони. Это было что-то глубже, что не сломит ни сталь, ни годы. ... — Осторожнее, Ханна... — вздыхала Мэй, наблюдая, как кореянка в сотый раз пытается «случайно» столкнуться с Гэндзи в коридоре. А Гэндзи… Он начал задерживаться в комнате отдыха на пять минут дольше. И иногда, глядя на Ханну, в его глазах — тех, что никто не видел — мерцала искра, похожая на надежду.