Переплетение

Дождь не прекращался. Город утопал в грязных потоках, в которых смывались следы прошлого, омывались мостовые, затапливались узкие переулки. Вода стекала с крыш, с окон, пробивалась через трещины, пробиралась в самые тёмные уголки Парижа, словно сама ночь пыталась проникнуть в его сердце. В огромном особняке семьи Агрестов было темно, сыро, душно. Запах пыли, гниения и чего-то ещё, более удушливого, разносился по коридорам, оседал на стенах. Это был запах смерти. Габриэль Агрест умер три дня назад. Но эта смерть не была красивой. Не было слез, прощальных слов, мягкого ухода во сне. Она была быстрой, холодной, словно сам город отвергнул его, вычеркнул из своей истории. Он умер за своим рабочим столом, согнувшись над чертежами, лицом в пролитый кофе. Сердце остановилось внезапно, без предупреждения, без шанса на покаяние. Адриан нашёл его утром. Он не помнил, сколько времени стоял, глядя на застывшее лицо отца, покрытое тенью, с выражением вечного презрения. Может быть, несколько минут. Может быть, несколько часов. Может быть, целую жизнь. Что он чувствовал? Опустошение. Иронично. При жизни отец был лишь холодной тенью в его существовании, фигурой, дающей приказы, дирижирующей его судьбой, вытеснившей все живое, заменив его долгом, обязанностью, жестокими идеалами. Но теперь его не было. И что теперь? Габриэль Агрест ушёл, оставив после себя империю, слишком огромную, чтобы исчезнуть сразу. Но сам дом, стены, воздух — теперь здесь не было ничего. В первые сутки после смерти отца Адриан не выходил из кабинета. Телефон разрывался от звонков, но он их игнорировал. Натали пыталась достучаться до него, но её голос был где-то далеко, как эхо в пустом зале. Он просто сидел. Смотрел. Дышал. Когда тело забрали, когда тишина вновь заполнила особняк, он лёг прямо на холодный пол и засмеялся. Смех вырвался внезапно, хриплый, мёртвый, словно его что-то разорвало изнутри. Он смеялся, пока грудь не сжалась, пока дыхание не стало прерывистым, пока он не начал задыхаться. А потом пришла пустота. Жизнь не остановилась. Но изменилась. Сначала — медленно, почти незаметно. Он больше не ходил в школу. Перестал выходить из дома. Заперся в кабинете, где отец работал ночами, среди документов, эскизов, банковских отчётов. Он пил его виски, перелистывал его письма, изучал каждую строчку, каждую сделку, каждое имя. Империя работала без него. Париж жил без него. Все продолжали существовать, будто его никогда не было. Но потом он начал замечать. Как устроен этот мир. Как отец манипулировал людьми, как вытягивал из них всё до последней капли, как оставлял после себя пустые оболочки. Как они позволяли ему. Он смотрел на людей, что приходили в этот дом. На моделей, на актрис, на женщин, которые искали славы, денег, власти. Продажные. Как и весь этот город. Как и она. Леди Баг была его светом. Его воздухом. Его спасением. Его всем. Но всё оказалось ложью. Когда он впервые увидел записи с камер, когда разобрался в хитросплетениях этой игры, когда понял, кто скрывается за маской — что-то сломалось. Маринетт. Простая, глупая, никчёмная девчонка. Та самая, что всегда была рядом. Которая улыбалась, глядя ему в глаза. Которая играла в невинность, в дружбу, в искренность. Но всё это время она врала. Она позволяла ему страдать. Она смотрела, как он искал Леди Баг, как мечтал, как ждал. И смеялась. Она издевалась над ним. Что ж… Теперь его очередь играть с ней. Он не спешил. Он наблюдал. Он изучал её. Он следил. Маринетт всегда была слишком доброй, слишком мягкой, слишком… податливой. Она не умела отказывать. И он использовал это. Сначала — невинные просьбы. — Останься со мной, мне одиноко. — Помоги мне, ты ведь моя подруга? — Никто меня не понимает, кроме тебя. Она соглашалась. Конечно, соглашалась. А потом он начал давить. — Ты же не бросишь меня? — Ты мне должна. И когда она запуталась в этих словах, когда оказалась в его ловушке, он начал ломать. Контроль. Ограничения. Запреты. С кем ей можно было говорить. Где находиться. Как одеваться. А затем… Кого удовлетворять. Этот мир был продажным. Люди продавались за деньги, за славу, за возможность быть особенными. Почему бы ей не стать частью этой игры? Она пыталась сопротивляться. Она плакала. Она кричала. Она молила. Но он всегда находил слова. — Ты не хочешь, чтобы все узнали, кто ты, правда? Париж любит Леди Баг. А вот тебя… тебя будут ненавидеть. Она сжимала кулаки. Но он был прав. Потом он начал приводить людей. Мужчин. Богатых. Тех, кто мог платить. — Не волнуйся. Всё будет хорошо. Пока ты послушная. Однажды она попыталась сбежать. Он поймал её в переулке, прижал к стене, прошептал в ухо: — Тебе некуда идти. — П-прекрати… — Ты принадлежишь мне. Прошли недели. Месяцы. Она больше не плакала. Она больше не сопротивлялась. Она просто существовала. Бесконечные ночи, тяжёлые руки, деньги, которые не принадлежали ей. — Ты всегда хотела помогать людям, Маринетт, — он усмехался, перебирая купюры. — Теперь ты приносишь пользу. Она смотрела в пустоту. А потом… Потом взяла лезвие. Когда он вошёл в комнату, всё было кончено. Он стоял, смотрел на её бледное тело. На кровь на запя стьях. На пустые глаза. Он не закричал. Просто сел рядом. — Глупая девочка… Но она уже не слышала. Музыка всё ещё играла. "Don't make me sad, don't make me cry…" Игра окончена.