💫

      Каждое утро в деревне на отшибе начинается одинаково.       Ещё до первых лучей солнца, когда небо на востоке едва светлеет, деревня пробуждается ото сна. В избах загораются жёлтые огоньки лучины; потрескивают дрова в печах; хозяйки, накинув поверх рубах тёплые платки, ставят горшки с кашей и лепят ржаные лепёшки.       Во дворах скрипят двери сеней, в хлевах мычат коровы, требуя дойки, а овцы топчутся в загонах, ожидая пастуха. Возвышаясь над всей округой и крышами домов стоит церковь — старая, с почерневшими от времени стенами, но по-прежнему крепкая. Крест на колокольне блестит в утреннем свете, отсвечивая золотом. Когда ветер крепчает, под сводами слышится тихий перезвон — эхо давних молитв, затерянных между небом и землёй.       Одновременно хлопают двери двух соседских домов.             Лада, запахивая на груди овчинный зипун, ступает на ещё влажную от росы землю. В руке пастушья палка, на плече холщовая сумка, перевязанная шнурком.       Драган выходит во двор, зябко поёживаясь, и направляется к бочке с водой. На ходу закатывает рукава рубахи, зачерпывает пригоршню холодной воды и плескает на лицо. Между их дворами проходит низкий, покосившийся забор — старый, но ещё крепкий, весь поросший мхом снизу. Он не преграда, а лишь условная граница: через него легко переговариваться, кидаться яблоками или, в случае Драгана, запросто перепрыгнуть.       — Припозднилась, пастушка, — говорит он, вытирая лицо краем рубахи. — Вон как скотина кричит, не жалко?       Лада бросает на него взгляд, пока доплетает косу и укладывает её вокруг головы, чуть прищуривается.       — Не кричит, а смеётся, что как бы ты ни умывался, всё равно останешься замарашкой, — бросает она, отпирая ворота и выпуская скот, и напоследок затягивает потуже платок, ведь по утрам весенний ветер еще прохладный.       И будто в подтверждение её слов коровы мычат, овцы блеют коротко и резко, точно пересмеиваются. Один телёнок даже вскидывает голову и глуповато мотает ушами, насмешливо и мило.       Между тем Лада отпирает тяжёлые ворота, открывая дорогу нетерпеливой скотине. Корова, что стоит ближе всех, фыркает, выходит, а за ней двигаются остальные — овцы, козы, телята, ещё сонные, но послушные привычному порядку. Лада берёт посох покрепче и выходит со двора, придерживая ворота, чтобы животные не рассыпались, кто куда.       Одновременно со скрипом ворот раздаётся стук калитки у соседей. Драган тоже выходит, запирая за собой двор, и, чуть потянувшись, неторопливо направляется вниз по дороге — к кузне, что стоит почти на краю деревни.       — Гляди-ка, Лада-Ладошка, опять по пятам плетёшься, — насмешливо бросает он, ступая шаг в шаг с ней.       — Не по пятам, а по своей дороге, — отзывается Лада, подгоняя овец лёгким движением посоха.       Дорога одна — в начале узкая тропинка между дворов, затем она ведёт мимо огородов, а дальше тянется к лугу, где начинается пастбище. Кузня тоже по этому пути — стоит чуть дальше, за развилкой, но пока до неё дойдут, им всё равно придётся идти рядом.       Собаки у дворов встречают их лаем, носятся вдоль плетней, скулят, пока скотина неторопливо выходит из своих загонов. У соседей Лада забирает в стадо ещё несколько коров и коз — тех, что ей доверяют на день. Она ловко подзывает их, направляет на общий путь.       — Не надорвись, пастушка, — с ленцой произносит Драган, наблюдая, как она распоряжается стадом.       Лада хмыкает.       — Ты за меня не переживай, лучше горн свой раздувай как следует, а то прогорит, — отзывается она, не сбиваясь с шага.       Каждое утро в деревне на отшибе начинается одинаково. И никто из селян уже не удивляется их перепалкам. Разве может удивлять то, как кошка цапается с собакой?       — Болван!       — Бестия!       Так было с самого детства.       Когда оба ещё бегали босиком, шмыгали носами и дрались за последние зрелые ягоды на кустах, деревня уже знала: эти двое сведут друг друга в могилу.       — Олух!       — Дурёха!       Впрочем, не было ни вражды, ни особой причины для этих слов. Просто так повелось.       — Жердь! — зло обзывался Драган, когда вдруг оказалось, что Лада перегнала его в росте и вытянулась за одно лето.       — Злыдень! — огрызалась девчонка в ответ, задрав нос.       За исключением того случая, когда Драган поджёг Ладе волосы. Естественно, случайно.       Это произошло в вечер перед Спасом, когда молодежь собиралась у кузницы — посидеть у огня и послушать байки. Драган, который совсем недавно пошёл в ученики к кузнецу, играл с головешкой, да так неудачно размахнулся, что пламя лизнуло волосы Лады. Она заорала, запрыгала на месте, и если бы не Верея, ловко окатившая сестру водой из бочки, то Лада сильно бы обожглась.       — Косоглазый чёрт!       — Козья ножка!              Ну, или того случая, когда Лада чуть не утопила Драгана в реке.       Произошло это жарким летом, когда сено сохло под солнцем, а парубки, сняв обувь, бежали к реке, чтобы искупаться. Лада сидела среди других девушек на коряге у воды, замачивая пряжу, а Драган с хлопцами нырял и брызгался и, как казалось, не обращал на неё внимания.       — Ты чего сидишь, Бурёнкина подружка? Или воды как огня боишься?              Лада недобро сощурилась.       — Это ты сейчас побоишься, чёрт бессовестный.       Драган только хохотнул, откинув назад мокрые волосы, и тут же с дьявольской хитринкой в глазах сделал то, о чём, наверное, долго потом жалел.       Одним резким движением он окатил Ладу ледяной водой с макушки до пят.       Хлопцы и девчата увидели, как Лада, не раздумывая, нырнула в воду прямо к нему.       Помнил Драган, как хваткие руки вцепились в него, ухватили за волосы, потащили под воду. До сих пор пересказывают, что его едва вытащили хлопцы. Говорят, что он долго потом кашлял у берега, а Лада, скрестив руки на груди, зло ворчала:       — Это всё русалки. Как бы я с такой дылдой управилась.       Конечно же, ей не поверили.       Как бы там ни было, но никто в деревне особо не задумывался над причиной их вечных перебранок. Да и зачем? Было ясно как белый день, что Лада и Драган друг друга на дух не переносят — как гром и молния, что неизменно сталкиваются в летней грозе.       Стоило появиться Драгану, как Лада уже тут как тут, словно по какому-то злому умыслу судьбы. И если сначала ещё можно было надеяться, что они просто разойдутся, сдержав язык за зубами, то через мгновение всё равно начиналась привычная перепалка.       Лада — гордая, со вздернутым носом и взглядом, словно только что перешагнула через что-то неприятное. Драган — хитрый, с ухмылкой, сощурив глаза, будто ему доставляло удовольствие её злить.       Люди качали головами, пожимали плечами, переглядывались. Вся деревня давно знала: эти двое никогда не смогут жить в мире.       А кто первый начал — теперь уж никто и не разберёт. Да и не нужно. Главное, что жизнь в этой глуши без их брани казалась бы совсем пустой и скучной. ⌑✧☽☾✧⌑       Деревня уже готовится ко сну. В избах зажигаются лучины, мерцают масляные лампы, сквозь ставни пробивается тёплый свет, растекаясь по земле. В окнах мелькают тени — кто-то укладывает детей, кто-то ужинает, ведя неспешную беседу.       Лада вернулась домой усталая, пропахшая полем, скотом, весенним ветром. В избе её уже ждала еда: на столе, укрытая белой тряпицей, стояла глиняная миска с похлёбкой, рядом — свежий хлеб, ломоть сыра. Но она лишь мельком взглянула на ужин.       — Поешь, — кивает мать, помешивая тесто в деревянной кадке.       — Позже, — отвечает Лада, снимая платок и распуская косу.       Она знает — мать не будет расспрашивать. Считает, что дочь устала, что хочет тишины. Только сестра, ловко вытягивающая пряжу, бросает на неё обеспокоенный взгляд.              Лада быстро ополоснулась в бане, стянула с волос влагу, накинула чистую рубаху и сарафан. Влажный пар ещё не рассеялся за порогом, когда она, завязывая платок на голове, выходит во двор, босыми ступнями ощущая прохладную землю.       — Верея, я прогуляюсь, — бросает она сестре, что ждёт своей очереди в баню.       Верея только кивает, ведь знает как Лада любит уйти в поля или к реке и никого это в их доме не удивляет. Семья Ратмира-скотовода хоть и зажиточная, а изба их — одна из самых больших в деревне, но спят они все в одной главной комнате: кто на лавке, кто на печи.       По вечерам в избе становится особенно тесно — каждый занят своим делом, но воздух наполняется голосами, запахом выпеченного хлеба, дымом от лучины.       Лада любила их дом, но иногда в его стенах ей было слишком душно. Слишком много людей, слишком мало воздуха.       Никто не окликнул её, не спросил, куда она — знали, что Лада всё равно уйдёт, если уж вздумала.       Её тень скользит в тёмный переулок между дворами. На улице тихо, лишь издалека доносятся голоса поздних гуляк, редкий лай собаки, журчание воды в канаве.       Лада не идёт — она парит, торопится, ступает лёгким шагом, чтобы не вспугнуть тишину. За её спиной остаётся дремлющая деревня, а впереди, скрытый ночным мраком, стоит старый амбар. Один-одинешёнек — в отдалении от прочих построек. Заброшенный, не нужный никому, кроме неё.       Приблизившись к строению, Лада прижимается спиной к шершавой стене. Стоит, вслушиваясь. Тишина. Даже сверчки, казалось, молчат.       Найдя щель между покосившимися воротами, она проскальзывает внутрь. В нос тут же ударяет терпкий запах сена, тёплой слежавшейся пыли, старого дерева. В темноте она едва может различить груды сенных охапок, брошенных кое-как, поломанный плуг, рассохшиеся бочки.       Сеновал был наверху, под самой крышей, где её отец-скотовод складывал избыток сухой травы. Лада протягивает руку, хватается за деревянную балку и ловко подтягивается. Идет, а доски под её ногами скрипят, но ей не страшно, ведь она знает, где можно ступать без опаски.       Ещё одно движение — и вот она уже на сеновале. Останавливается, прислушивается. Всё та же тишина. Только сердце в груди стучит. Гулко и томно.       Лада стягивает с головы платок и опускается в сено, распластавшись на нём, будто припадает к самой земле, мягкой, тёплой, живой. Оно хранит запах лета, солнца и ветра, и кажется ей, что чувствует в этом запахе что-то родное, уютное.       Над Ладой зияет дыра в крыше — окошко в бескрайний ночной мир. Еще в начале весны там были доски, но со временем они разошлись, и теперь сквозь щель видно звёздное небо. К счастью, дыра небольшая и расположена так, что дождь внутрь почти не попадает, иначе всё сено давно бы сгнило.       Напоминают звёзды драгоценное зерно, что мерцает в небе — чистом-чистом, будто вымытым весенним дождём. Ни облачка, ни тени — лишь бесконечность, сотканная из света.       Лада всматривается в знакомые очертания созвездий, которые показал ей отец. Вон там широкой белёсой полосой протянулся Чумацкий шлях — подобно дорожке соли, рассыпанной из возов чумаков, которые отправлялись в путешествие за ней в Крым.       Чуть дальше горят Велесожары . Видятся в них Ладе стадо небесных коров, пасущихся на далёких недосягаемых лугах. Говорят, что это сами Велесовы жёны, звёздные девы, которых бог увёл с собой за край земли, и с тех пор они светят путникам в ночи.       Невольно задумывается Лада о себе. О том, как она каждое утро гонит скотину в поле и следит, чтобы стадо не разбредалось, чтобы сытно паслось. Она тоже, выходит, жена Велеса, только не звёздная, а простая, земная, с растрёпанными волосами и в лаптях, с натруженными руками, пахнущими сеном и молоком.       А если так, если Велесожары — жёны Велеса, то, может, они светят ей неспроста?       Слышит короткий предательский скрип и резко садится. Сердце бьётся в груди, будто пойманная в силки птица. Только успевает вдохнуть, как её валят обратно на хрусткое душистое сено.       Лада не ударяется, но от неожиданности громко охает. Она широко распахивает глаза и тут же встречается с тёмными, почти чёрными, глазами.       В одно мгновение узнаёт его — Драган. В полумраке амбара он кажется частью самой ночи — тёплой, пахнущей горящим деревом, нагретым железом и чем-то ещё… чем-то терпким, тяжёлым, его.       — Не пугай так! — выдыхает Лада, силясь справиться с бешеным биением сердца.       Драган, чуть склонив голову набок, задумчиво всматривается в её лицо, будто видит впервые.       — «Пугать» — это если ты не ожидаешь, — медленно произносит он, сжимая её плечи. — Но ведь ты здесь. Значит, ждала меня.              Драган скользит взглядом ниже, к её губам, останавливается, задерживается, перед тем как спросить:       — Или кого-то другого ожидала увидеть?       Темнота совсем уж непроглядная, и Лада скорее догадывается, чем видит выражение на его лице. Но она чувствует — по тому, как он замер, как вглядывается в неё, ожидая ответа, — что спрашивает всерьёз. В его голосе нет привычной остроты, нет поддразнивания. Только напряжённое ожидание.       Лада чувствует внезапный непривычный порыв нежности. Пальцы, словно ведомые каким-то внутренним знанием, поднимаются и касаются его лица. Тёплая, чуть шершавая кожа под ладонью заставляет её задержать дыхание.       — Тебя ждала. Только тебя, — отвечает она также серьёзно.       Большим пальцем она едва ощутимо проводит по его щеке. В ответ Драган негромко выдыхает и прикрывает глаза, словно сдаваясь её прикосновению. Почти по-кошачьи. Его хватка на плече ослабевает, и он накрывает её ладонь своей, удерживая возле лица, будто боясь, что Лада передумает и отдёрнет руку.       — Я так скучал… — неожиданно признаётся Драган, сжимая её пальцы.       Это правда.       Зимой невозможно было ускользнуть. День короткий, и даже под покровом темноты каждая отлучка была бы на виду, ведь глазастые старухи просиживали у окон долгие морозные вечера.       Лада знает — стоит кому-то заподозрить что-то неладное, как слухи разлетятся быстрее, чем вьюга разносит снег по крышам.       Лада не хочет никаких сплетен. Потому, когда Драган заговаривает с ней слишком смело или слишком пристально смотрит, она одними глазами просит его… перестать. Порой — умоляющим взглядом, но чаще — суровым, почти угрожающим.       Не смей, не вздумай…       С приходом весны легче не стало. У Лады прибавилось забот — у коров начался отёл. Требовалось следить за телятами: помогать слабым встать на ноги, поить молозивом, греть тех, кто родился в стужу. Днём она гоняла стадо на пастбище, а вечером проверяла загоны, убирала хлев. Сладкий запах молока и сена, казалось, пропитал её всю, и пальцы ныли от усталости, когда она наконец ложилась на лавку, завернувшись в овчинный тулуп.       Драган тоже был загружен работой. Весной кузня не смолкала — крестьяне готовились к севу, несли серпы, подковы, плуги, просили наточить ножи. Гул молота сливался с птичьим гомоном и лаем собак. День за днём он трудился в раскалённом мареве кузницы, с утра до вечера покрываясь сажей и потом, а ночью, когда наконец тишина окутывала деревню, ворочался, вглядываясь в потолок.       Их утренние «провожания» были едва ли не единственным временем, чтобы взглянуть друг на друга как следует.       И теперь…       — И я скучала… — тихо отвечает Лада, но слов этих едва ли хватает, чтобы выразить всё, что гулко бьётся у неё в груди.       Драган поворачивается к ней, и в его взгляде вспыхивает что-то дикое, завораживающее. Ещё миг — и Лада ощущает, как её бросает в жар.       Он не колеблется. Рывком наклоняется, и в следующее мгновение его губы накрывают её. Поцелуй жадный, требовательный, такой, будто не виделись они целую вечность, будто эти месяцы разлуки довели его до исступления.       Лада сперва пытается отвечать с таким же задором, подстраивается, ловит этот темп — но вскоре сдаётся его неуёмной пылкости. Всё, что она может теперь, — это запустить пальцы в его густые волосы, цепко сжать, ощущая их мягкость, ощущая самого Драгана, горячего, живого, её.       Ох, как Ладу пьянит эта мысль, это осознание, что Драган…       Единственный сын деревенского старосты, парень, чьё слово имеет вес, кого уважают даже старики, кто привык добиваться своего.       Первый в кулачных боях на ярмарке, первый, кто возьмётся за самую тяжёлую работу. Он силён и горд, его плечи широки, а ладони грубы от кузнечного молота, но он не просто ремесленник — он тот, кому под силу удержать в руках огонь.       Жених, за которого каждая мать в деревне отдала бы дочь без раздумий. Потому что он добытчик, хозяин. В кузнице всегда есть работа, а значит всегда будут хлеб, мясо, тепло в доме и прочная крыша над головой.       Юноша, за которого мечтает выйти каждая девушка. Потому что с ним безопасно. Ни один мужик в деревне не решится осмеять его суженую, ни одна свекровь не посмеет задеть — просто потому, что Драган не потерпит подобного.       И он принадлежит ей.       Лада сжимает его волосы крепче, словно хочет ещё раз убедиться, что это правда.       Он не отвечает словом, но она чувствует, как напрягается мужское тело, как ложится его ладонь ей на бедро.       — Мой, — отстранившись, вдруг шепчет она, не задумываясь.       Драган замирает, и в следующую секунду его губы снова находят её, но уже иначе — с каким-то согласием, с безоговорочным принятием. ⌑✧☽☾✧⌑       Не знает Лада, как так всё обернулось. Как её жгучая ненависть обратилась в столь же огненную страсть.       Когда-то, ещё не так давно, она ненавидела его. Искренне, горячо, почти с детской злостью, которая не знала границ.       Драган раздражал её до сжатых кулаков, до прикушенной до крови щеки.       Как сейчас помнит Лада, как хотелось ей стереть с его лица самодовольную ухмылку, расцарапать, чтобы на холёном лице остались следы её гнева.       С детства Драган не терпел Ладу — упрямую, дерзкую, слишком смелую для девки. Она не глядела на него, подобно другим. Не краснела от его ухмылок, не старалась угодить, а наоборот — всегда норовила огрызнуться, показать, что не боится.       Её же бесило, что он всегда был первым во всём. Самым сильным. Самым ловким. Всегда выходил победителем в детских играх. Но сильнее всего Ладу выводило, что Драган знал о своей силе и никогда ни в чём не сомневался.       — Чего злишься, Лада-Ладошка? — спрашивал он, наблюдая, как она вспыхивала, словно лучина.       Но она не могла объяснить отчего.       Злилась, когда он смеялся, когда подставлял ей подножки… Когда перехватывал её взгляд и долго смотрел в ответ.       Ох, как злилась.       И вот однажды эта странная напряжённая неприязнь вырвалась наружу, подобно зверю, сорвавшемуся с цепи.       На прошлый Петров день, когда деревня гудела весельем. На лугу за церковью развернулась ярмарка — торговцы привезли мёд, ткани, ленты, кожаные пояса, игрушки для детворы. Девушки в белых рубахах водили хороводы, парни мерились силой в борьбе и кулачных боях. Пахло свежим хлебом, печёными яблоками, душистыми травами, что крестьяне приносили в дар церкви. Жарко светило солнце, и воздух дрожал от зноя, смеха и песен.       Лада сбежала от всего этого шума, суеты и особенно — от пары чёрных глаз, что жгли затылок даже сквозь толпу. Она ушла в сторону реки, подальше от гомона, запаха хмеля, раскрасневшихся лиц и присутствия Драгана. Перешла по узкому скрипучему мостику и, не оглядываясь, свернула с дороги в лес, пробираясь всё глубже в чащу.       Почти сразу Лада уловила за спиной глухой хруст веток, приглушённый шелест травы под уверенным шагом.       — Опять ты! — вспыхнула она, обернувшись, и зло передёрнула плечами. — Проваливай, окаянный!       Он усмехнулся лениво, будто вовсе не утруждал себя этим преследованием:       — Дурёха… Заплутаешь. Зверь лесной утащит.       Лада фыркнула, ускоряя шаг.       — Да уж лучше зверь лесной, чем ты.       Но он не отставал.       С каждым шагом в Ладе разгоралась злость, будто искра, попавшая в сухую солому. Терпение её сгорало, словно тлеющий фитиль, готовый в любой момент вспыхнуть пламенем.       Лес перед ней сгущался, заманивая в свои тени, но она этого не замечала. Лишь когда впереди открылась небольшая поляна — за рекой, там, где кончались пастбища и деревья становились выше, крепче, старше — Лада резко остановилась.       Ещё секунда — и она разворачивается, идёт к Драгану. Так быстро и решительно, что пятки впечатываются в землю.       Толчок.       — Вот же ж, баран упрямый! Я же сказала — пошёл прочь!       Но он даже не шелохнулся. Сколько бы она ни толкала его, ни била ладонями в грудь, он стоял — крепко, подобно дубу, что рос за его спиной.       — По-хорошему прошу… — её дыхание сбивалось, она злилась, губы дрожали. — Коли не уйдёшь, не оставишь в покое… то я…       Драган, до сих пор позволяющий ей толкаться и бить его в грудь, теперь резко перехватил девечьи запястья, сжал — горячо, сильно, властно.       — То ты… что? — Его голос прозвучал низко, с вызовом. Он наклонился ближе, в глазах плясал дьявольский огонь.       Лада вспыхнула.       И набросилась на него с новой силой — лупила кулаками, толкала, яростно осыпала проклятиями, будто хотела сбить этот спокойный наглый самодовольный взгляд.       Он смеялся — сдерживал её, отступал, позволял атаковать, будто они снова дети и это игра. И до того всё его внимание было направлено на нее, что не заметил Драган торчащий из земли корень.       Оступился. И, не удержавшись, потянул её за собой.       Лада охнула, когда земля ушла из-под ног. Сердце забилось в груди, дыхание сбилось, будто только что бежала наперегонки с ветром.       Под ней — чужое крепкое тело. Тёплое, живое, мужское.       Драган лежал под ней, грудь его размеренно поднималась и опускалась, а губы чуть были приоткрыты — покусанные, влажные. На длинных тёмных ресницах дрожала крошечная соринка.       И тогда он провел языком по своей нижней губе.       Лада замерла.       Впервые не от злости. Не от ярости, что сжигала её сердце долгие годы. А от чего-то другого. Осознание пришло внезапно, холодной волной накатив изнутри.       Его ладони всё ещё крепко держали её за запястья, а пальцы сжимали кожу горячим кольцом.       И он смотрел. Так, что внутри у неё что-то предательски дрожало. Так, будто в его глазах всё ещё тлел праздничный костёр.       Лада наклонилась ниже, губы почти коснулись его щеки.       — Придушила бы, — прошептала она.       — Души… — ответил он глухо, даже не дрогнув.       Тогда это и случилось впервые.       На небольшой поляне за рекой, где кончаются пастбища, а лесные деревья смыкаются в тёмную чащу.       Туда редко кто заходил, кроме зайцев да диких птиц. Там пахнет травами, сухой листвой и чуть-чуть — речной водой.       Там это и случилось. Под старым раскидистым дубом.       И все чувства, что жгли Ладу изнутри, что долгие месяцы рвали её на части, вдруг разом обратились в поцелуи.       Грубые, дикие, наполненные злостью, нетерпением.       Обратилось все в такую ласку, которую и словом таким не назовёшь, потому что Лада касалась его своими настойчивыми руками, стараясь сделать нарочно больнее.       Тело Драгана ощущалось под ней, как огонь. Жаркий, обжигающий. Казалось, сама земля под ними задыхалась от пламени.       А ей всё было мало, страшно мало. Хотелось почувствовать его ближе, сильнее, ярче. Кожа к коже. Без этих слоёв ткани, что мешались, раздражали, не позволяли прильнуть к жару всем телом.       А потом — тяжёлое дыхание, липкий привкус крови с его губ, и её пальцы, цепляющиеся за траву.       Лада очутилась под ним — стиснутая, пригвождённая. Драган смотрел на неё ошалело, ещё пытаясь собраться с мыслями. Лицо его было напряжённым, будто он хотел сказать что-то.       Но Лада не позволила.       Может, он ждал, что она испугается. Что дёрнется, опомнится, оттолкнёт его. Но на то она и была пастушкой. Знала, как делается это дело, возможно ещё раньше, чем остальные девки в деревне.       Ведь Лада познавала мир именно так — через движения, взгляды, запахи, через то, что подсказывала ей сама природа. Она с детства любила наблюдать за животными: за коровами, лениво жующими траву на пастбище; за птицами, что хлопают крыльями, садясь на изгородь; за лисицами, чьи рыжие бока мелькали в высокой траве у лесной опушки. Она знала, как напрягается тело волка перед прыжком, как конь вздыбливает гриву, чувствуя опасность, как кошка прижимает уши, когда готовится ударить когтями.       Зверями управляли инстинкты — простые, честные, неподвластные разуму. Они не лгали, не скрывали желаний, не играли в притворство.       И всегда было Ладе любопытно, каково это — слышать только их зов и ничего больше? Жить, подчиняясь не мыслям, а порывам. Не взвешивать, не колебаться, не размышлять, а просто чувствовать.       И Лада позволила себе.       Позволила быть такой же свободной.       Когда всё… кончилось.       Когда дыхание утихло, но грудь всё ещё поднималась слишком часто, слишком резко. Когда на влажной коже остались прилипшие травинки, а в голубизне её глаз — застывшие слёзы от боли внизу живота. Неожиданной и ноющей. Когда в памяти осталось эхо её сдавленного вскрика, а на его спине — полосы её ногтей, оставленные в отместку.       Лада не смотрела на Драгана. Она одевалась и дрожала — от прохладного воздуха или от чего-то ещё, чего не хотела осознавать.       Драган не сразу понял, что должен что-то сказать. В груди все ещё гулко билось сердце, а тело горело от её прикосновений.       В любой другой ситуации он мог бы ухмыльнуться, сказать что-нибудь дерзкое, потому что он — Драган, а она — Лада, и всё всегда между ними было резким, острым, как лезвие ножа.       Но сейчас, вместо привычной ухмылки, пришло глухое:       — Лада… прости.       Глупо, жалко, неправильно. Но ничего больше не приходило ему в голову.       Лада не отвечала. Только подхватила на руки сбившийся платок, теребила край рукава, будто бы и сама не понимала, что делает.       — Я… я не знаю… — он запинался, впервые в жизни не понимая, какие слова подобрать.       Да и много чего он «не знал». Не знал, как так получилось, ведь он этого не планировал. Не знал, что теперь делать, ведь, как честный человек, должен бы жениться на ней… Но как? Как сказать об этом отцу? Как объяснить всё так, чтобы не запятнать её имя?       — Постой! Куда ты?!       Лада вздрогнула, а в следующий момент развернулась и метнулась прочь. Как зверёк, что только что был пойман, но вырвался, и теперь несётся в чащу, подальше, туда, где никто не достанет.       — Обожди возвращаться! — бросила она через плечо, голос её был сбивчив, но твёрд. — Завидят нас вместе — слухов не оберёшься.       И исчезла за деревьями, оставив его одного среди мятой травы, запаха её кожи на своих руках и расползающейся в душе тревоги.       Когда увиделись они вновь, буквально на следующий день, Драган смотрел на неё виновато, заискивающе, будто искал в её взгляде ответы на свои немые вопросы. Он не знал, куда деть руки: то сжимал их в кулаки, то прятал за спину, то снова вытягивал, словно собирался что-то сказать и тут же передумывал. Впервые Лада видела его таким — потерянным. Аж жалко!       Но не мешало это Ладе улыбаться — легко, насмешливо, словно и не было ничего, словно то, что случилось, привиделось в горячке, а не произошло наяву. Шутки сыпались с её губ острыми камешками: колкие, задорные, полные той самой дерзости, что всегда была между ними. Она огрызалась, подтрунивала, заставляла его злиться — особенно тогда, когда он пытался осторожно заговорить о случившемся.       Драган поначалу не знал, как ему быть. То ли настаивать, то ли тоже делать вид, что всё по-прежнему.       Но когда его терпение лопнуло, он принял её игру. Если Лада хотела притвориться, что ничего не произошло, — пусть так и будет. Он тоже стал смеяться, шутить, отвечать ей так, как раньше. ⌑✧☽☾✧⌑       Казалось, всё вернулось на круги своя. Но так только казалось.       Теперь между ними появились взгляды. Томные, знающие. Те, что задерживаются слишком долго, почти против воли. Те, что вызывали покалывание под кожей, от которых перехватывало дыхание.       После того летнего дня теперь между ними были встречи. Тайные, осторожные.       А встречались они в тех местах, где никто не мог их потревожить.       За рекой, в высокой траве, где паслись коровы и овцы, и ветер глушил их голоса и стоны.       В амбаре, среди охапок душистого сена, где пахло сухой травой и солнцем.       В роще, за старым мостом, среди теней деревьев, где шорох листьев скрывал их шаги.       Каждый раз — украдкой, будто играя в прятки со всем белым светом.       И каждый раз, едва они оказывались наедине, смех и подначки сменялись тишиной, натянутой, как струна. Будто всё сказанное днём — лишь туманная завеса, которая растворяется поутру, оставляя после себя пламя, ждущее, когда его вновь распалят.       Не так уж часто это им удавалось.       Не потому, что не хотели — а потому, что так было положено.       Потому что взгляд людской, хоть и не виден, но всё равно чувствуется, словно тяжелый камень, повешенный на шею. Потому что деревня жила, как жила всегда — по строгим правилам, по устоям, которым никто не смел перечить, даже самые удалые и отчаянные люди.       Девка, что ходила без платка, что засиделась с парнем в вечерних сумерках — та сама себя позорила, а с ней и всю семью свою. А парень, что волочился за ней, коли вовремя не сватал, не вел к венцу, то какой он после этого мужик?       Ладу устраивало и устраивает всё именно так.       Она никогда не мечтала о свадьбе, не грезила о новом доме, где станет хозяйкой. Ей была чужда эта тоска по неведомому счастью, живущая в других девушках — вечное ожидание, что кто-нибудь возьмёт их за руку и поведёт под венец.       Не хотела Лада идти в эту жизнь.       А хотелось ей оставаться здесь — среди широких лугов, где ветер клонит траву к земле; среди овец, бредущих за ней неспешно, словно заговорённые; среди прохладных теней, куда прячется от полуденного зноя деревенская скотина. Хотелось утром выпускать коров из загона, а вечером загонять их обратно, вести их на водопой, плести венки, лежать на тёплой земле, разглядывая, как в вышине летят облака.       Это её жизнь, её радость, её воля.       Замуж… Замуж значило запереться в доме. Значило взять на себя новые заботы, родить детей, стирать, варить, шить. Жить для кого-то, кроме себя.       А ещё значило — стать видимой.       Сейчас никто не знал, что Драган приходит к ней в темноте, что его горячие пальцы впиваются в её кожу, что девичьи губы ищут его с такой жадностью, будто за всю жизнь больше не будет у неё ничего подобного. Сейчас всё это было сокрыто.       И именно это Ладе нравилось больше всего.       Драган — кузнец, что молод и горяч, со взглядом, от которого у девок путались мысли. Каждая из них хотела бы, чтобы он провожал её с гуляний, чтобы стоял у родительского крыльца и сватался, чтобы выбрал в невесты именно её. Но он молчал и не выбирал никого.       И только Лада знала, отчего так.       И был ещё один, самый важный, самый веский довод.       Верея.       Старшая сестра Лады, нежная, светлая, прекрасная, с милым нравом и ласковыми руками. Ей ведь и слова дурного никто бы не сказал, потому что всем была люба: и старикам, и детям, и даже тем, кто всегда найдёт, к чему придраться. Добрая, кроткая, словно созданная для того, чтобы быть чьей-то женой, чьим-то счастьем. Да и Драган всегда был с Вереей мягок и добр.       И знала — если вдруг она откроется, если Верея узнает… то разобьёт этим сердце своей любимой сестры.       А Лада могла быть какой угодно. Грешной, дерзкой, лживой, блудливой.       Но сестре своей она зла никогда не причинит.       Именно поэтому Ладу устраивало и устраивает всё, как есть.       Пожалуй, хотелось бы ей, чтобы встречались они чаще, но... Все складывается так, как складывается.       Их первый раз пришёлся на Петров день, 12 июля, самую середину лета, когда солнце висит над землёй долго, а ночи коротки. Тогда казалось, что времени у них впереди много, что лето будет длиться вечно, что они смогут находить друг друга в ночной прохладе хоть каждый день. Встретиться было несложно: день отгремел работой или праздниками, а ночью можно было с лёгкостью улизнуть к реке, в рощу, в заброшенный хлев за селом.       Летними ночами земля такая тёплая, и ни одна звезда не скажет лишнего слова. Но стоило прийти осени, как стало сложнее. Сбор урожая, заготовки, работа с утра до ночи – не только для них, для всей деревни. День начинался с рассветом и заканчивался за полночь, а как выкроить время для встреч, если к вечеру сил не остается даже на мысли?       А зима... Зимой у них и вовсе было всего пару встреч. Ветры гуляли по улицам, загоняя людей в избы, долгими вечерами в доме не разгорался свет – берегли масло и дрова, собирались все вместе у печи, и даже мысли не допускали, что кто-то может бродить по улице, когда метель засыпает дороги.       Именно поэтому, когда Драган теперь отрывается от её губ, чтобы скользить поцелуями к шее, Лада шепчет с придыханием:       — Так скучала…       И говорит это искренне.       От одной только мысли, что можно не торопиться, что можно остаться здесь до утра, у Лады кружится голова.       Родители не станут ничего спрашивать – они давно привыкли, что с первыми тёплыми ночами Лада уходит ночевать сюда. Каждый год отец ворчит, что пора бы уже починить этот старый амбар, да так руки и не доходят.       Это значит, можно зарыться в сено, слушать, как ветер гуляет под крышей, как поскрипывают старые балки… и не думать о завтрашнем дне.       А когда Драган касается губами её шеи, оставляя за собой влажную дорожку, у нее сжимаются пальцы на ногах — от удовольствия, от сладкого предвкушения.       И кажется, что ей удалось перехитрить всех. Словно пытались поймать, загнать в клетку, а она ускользнула, как весенний ручей, как лесной зверёк, что мелькнул в чаще и растворился в темноте.       – … на той неделе.       Голос Драгана доносится будто издалека, сквозь толщу воды, сквозь туман, рождённый их близостью, теплотой и приглушенным дыханием.       – М-м-м? Что? – лениво переспрашивает Лада, сильнее сжимая его волосы в своих пальцах, не желая, чтобы он прерывался хоть на мгновение.       Драган отстраняется ровно настолько, чтобы видеть её лицо, и в полумраке все равно замечает, как порозовели её щеки. Взбудораженная, раскрасневшаяся, разморенная, она смотрит на него с едва уловимым недоумением, но глаза ещё затуманены блаженством. Это зрелище заставляет его улыбнуться.       – Я говорю – жди сватов на той неделе.       Лада моргает: слова не сразу складываются в смысл.       – Каких сватов?       – Тех, что сватают.       – Кого?       – Меня.       – К кому?       Он мягко, но твёрдо сжимает её запястье, словно возвращает в реальность.       – К тебе, глупенькая.       И вот тогда-то Лада понимает, что это её обманули и поймали — а не наоборот.       Чувствует себя она так, будто ей оглобля на голову упала. В висках глухо стучит, словно кто-то барабанит кулаками в дверь, требуя впустить беду. Тело тут же напрягается, бедра сжимаются, и, точно юркий уж, она выскальзывает из его объятий, оказываясь на расстоянии вытянутой руки.       Лада сидит, обхватив колени, пытаясь уместить в груди панику, но та не желает укладываться, колотится, рвется наружу. Сердце бьется так, что гул отдаётся в ушах. Мысли носятся по кругу, сталкиваясь друг с другом, и всё, что может представить она, – это как переступают через порог их дома сваты.       Они придут вечером, после работы, когда вся семья соберётся в избе, когда в воздухе будет витать запах запечённой в печи картошки. Придёт отец Драгана – избранный староста их деревни. Его слово так увесисто, что может к земле прибить, будто пригвоздить.       Принесут сваты подарки – круглый каравай с узорами на корке, чашку с солью, пару кусков добротного полотна для будущего приданого, а может ещё и флягу крепкой медовухи для хозяина дома, чтобы легче шёл разговор.       И, конечно же, говорить будут намёками, по всем деревенским обычаям: «У вас, хозяин, во дворе цветочек зреет – не пора ли ему в другой сад пересаживаться?»       В этот момент знает она, что умрёт со стыда.       Отец Лады нахмурится, перекинется взглядом с матерью, а Верея…       О, Верея!       Лада так и видит, как сестра её расцветёт, будто мальва под солнцем, окрылённая надеждой на сватовство. Щёки зальются румянцем, ресницы задрожат, глаза засветятся от волнения, а руки судорожно начнут перебирать край передника.       «Так за мною ли пришли, сваты?» – спросит она, не в силах скрыть волнение.       Но потом прозвучит имя, и Верея не сразу поймёт. Щёки, что только что цвели румянцем, побледнеют, она моргнёт раз, другой – точно ей почудилось. Краем глаза посмотрит на Ладу, словно ища у сестры подтверждения, что это… ошибка.       Лада уверена, что если не со стыда, то точно умрёт, как только увидит лицо Вереи, своей дорогой сестры.       Сможет ли она что-то сказать? Отказаться? Нет, не сможет. Потому что не найдёт ни уважительной, ни даже ничтожной причины.       Потому что если вздумает перечить, если вздумает сказать «нет», Драган спокойно, уверенно, с той самой надменной усмешкой, что сводит её с ума, скажет прямо при всех, что они и так уж скоро год как живут во грехе.       И тогда всё. Тогда не отвертеться.       Чувствует Лада, как от таких мыслей грудь сдавливает так, что дышать невозможно, будто тисками зажимает.       – Зачем тебе это, Драган? Почему? – вырывается у неё, подразумевая «зачем тебе я?»       Сказать, что Драган опешил, – это ничего не сказать. Он даже не сразу понял, что она спрашивает всерьёз. Лицо его, ещё секунду назад озарённое улыбкой, замирает.       Считает он ее вопрос настолько глупым, что слов не может подобрать.       Что значит «зачем»?       Зачем, чёрт побери, солнце восходит каждый день? Зачем весной цветут сады? Зачем у кошки родятся котята?       Как объяснить ей, дурёхе, что он маялся всю осень и зиму, оттого что не мог видеться с ней… вот так.       Как объяснить, что хочет иметь право видеть её в любой момент, когда пожелает – не таясь, не крадучись, не считая дней до лета?       Что значит «почему»?       А почему наковальне место в кузне, а кресту место в церкви?       Как объяснить ей, что её место – в его доме? Что её место – в его постели? Что её место – с ним?       Драган пристально смотрит на неё и глупо моргает, отчего Лада неожиданно находит его очень похожим на телёнка.       Он вздыхает – глубоко, шумно, будто смиряясь, и говорит просто и ровно:       – Потому что люба мне.       Лада качает головой, будто не хочет слышать его. Словно боится, что если услышит, то поверит ему.       Но Драган не отступает.       – Хочу привести тебя в мой дом. – Голос его тёплый, уверенный, будто уже всё решено. – Хозяйкой станешь. Устроишь всё, как захочешь.       Лада качает головой сильнее, сбрасывая с себя его слова, точно капли дождя.       – Пожелаешь и дальше отцу со скотом помогать – значит так и будет.       Драган упрашивает её всё сильнее, и с каждым новым предлогом он оказывается ближе к ней.       – Ни в чём запрета знать не будешь.       Лада чувствует тепло, когда его пальцы скользят по её плечу.       – Вот так у тебя всё просто? – спрашивает она тихо, недоверчиво.       Драган усмехается – непривычно мягко, с какой-то мальчишеской искренностью.       – А что тут сложного-то?       "Всё просто" бывает, когда по любови.       «За мужиком и по любви не сладко», – так любят повторять старшие женщины на вечорницях , а молодые жёны, кивая, соглашаются.       Слишком долго Лада считала Драгана врагом, слишком мало прошло времени, чтобы она могла, не кривя душой, с чистыми помыслами, согласиться пойти с ним под венец.       Но одно она знает точно. Больше всего на свете она любит свою сестру.       И потому, даже не осознавая до конца, что делает, спрашивает почти зло:       – А как же Верея?       Драган хмурится, не понимая, при чём тут она.       – А что Верея?       Лада опускает взгляд, перебирает ткань сарафана на коленях.       – Любит тебя с детских лет. – Голос у неё ровный и спокойный. – Грезит быть хозяйкой в доме твоём. И...       Драган резко хватает её за плечи.       – Лада, ты что, совсем не понимаешь?!       Взгляд пылает, дышит тяжело, как будто сдерживает что-то внутри, что-то, что вот-вот вырвется наружу.       – Ты что, не видишь, как меня скрутило всего?!       Голос хриплый, прорывается сквозь зубы, будто слова ему самому ранят горло.       – Никто мне, кроме тебя, не нужен!       Лада замирает.       – Я ведь и не знал, что такое может быть.       Драган всматривается в неё так, что, кажется, видит её насквозь.       – Куда ни пойду – ты, ты, ты! Будто порченый на любовь, будто опутанный чарами – только вот никто их не наводил.       Драган сидит напротив неё, и в полумраке амбара его тёмные глаза кажутся ещё глубже, ещё чернее, будто бездонные колодцы. Грудь тяжело вздымается, ноздри раздуваются, а скулы напряглись так, что казалось ещё немного — и треснет кожа. Весь его вид так и кричит о том, что он едва сдерживает бурю внутри, что его рвёт на части сила, с которой он сам не знает, что делать.       Замечает Лада, как мелко дрожат его пальцы, как побелели костяшки, когда он сжал кулаки. Его тёмные волосы, взлохмаченные её же руками, падают ему на лоб. И выглядит взвинченным, диким, необузданным...       — Будто сердце моё заговорила... — выдыхает он, и голос его становится хриплым, ломким.       Смотрит на неё так, будто готов наброситься в эту же секунду — чтобы замучить своей лаской, схватить, прижать к себе так, чтобы она никогда больше не смогла от него ускользнуть.       Ладе стало страшно. Не за себя.       За него.       «Что же я наделала?»       Отворачивается Лада, не в силах выдержать его взгляд.       В груди у неё всё клокочет, всё смешалось в гулкую бурю — страх, злость, жалость, что-то неясное, что-то, от чего горят щёки и ломит рёбра, от чего хочется то бежать без оглядки, то шагнуть навстречу. Никто, ни один человек на свете, не вызывал в ней столько чувств, сколько он. Ни один не мог так подчинять её волю, так властно вмешиваться в её мысли.       Сколько раз она противилась, сколько раз говорила себе, что он не нужен ей! Сколько раз твердила, что он ей враг, что лучше бы ей никогда его не знать!       И вот теперь, когда он сидит подле неё с этой исповедью, вырванной словно с кровью, — оказывается, что вся власть в её руках.       Это осознание давит сильнее, чем его объятия.       Всё зашло слишком далеко.       — Лучше боле не видеться нам, — тихо, но чётко говорит Лада.       Тишина все тянется и тянется, как натянутая тетива лука.       Драган моргает, будто не верит, что услышал правильно. Потом медленно выдыхает, но в этом выдохе нет смирения — есть глухая закипающая ярость. Челюсти его сжимаются, он откидывается назад, словно кто-то толкнул его в грудь. Глаза вспыхивают, словно угли, в пальцах ломаются стебли сена.       — Вот как? — сипло переспрашивает он.       Несколько мгновений он молчит, будто переваривает её слова, будто решает — наброситься на неё или уйти.       — Ты думаешь, отрекись ты, — горько усмехается, — я отрекусь тоже?       Он медленно склоняется к ней, не касаясь, но заставляя чувствовать своё тепло, свою силу.       — Думаешь, скажешь слово — и всё? Думаешь, я отпущу тебя?       Драган говорит тихо, но в этой тишине — его слова подобны грому. Он подаётся вперёд, ловит её взгляд, желая вытащить на свет всю правду.       — Скажи мне, о чём ты думала, когда любиться ко мне ходила? Ты не думала, к чему это всё приведёт?       Лада не смотрит на него. Не шевелится. Будто окаменела.       И это злит его ещё больше.       — Ты что же, хотела так дальше жить? — Он резко выпрямляется, дышит тяжело, как после драки. Пальцы с силой сжимают колени, словно ему нужно за что-то держаться, чтобы не разнести всё к чертям. — Без клятв и благословения?       Челюсть у него сжата, скулы остры, глаза горят. Он выглядит словно зверь, которого дразнили слишком долго, и вот теперь он готов напасть.       — А если бы ты понесла? — Его голос дрожит — от ярости, от отчаяния. Он склоняется над ней так близко, что Лада чувствует, как его дыхание касается её щеки. — Если бы в тебе мой ребёнок зародился?       Он говорит это хрипло, медленно, словно каждое слово ножом вырезает.       Лада замирает. Этот вопрос ранит ее, вонзается в сердце, выкручивает нутро. Она наконец-таки оборачивается к нему, встрепенувшись, точно птица, которой перебили крыло.       Ох, как хочется сделать ему больно в ответ.       Она вскидывает подбородок, взгляд её – колючий, беспощадный. Если он думает, что сломил её, что загнал в угол, то пусть узнает, что загнанная в угол зверушка может цапнуть до крови.       — Если бы очреватил меня, — шипит она, выговаривая каждое слово так, будто плюёт ему в лицо, — то спрыгнула бы в овраг или пила бы полынь, багульник и чернокорень и выкинула бы его.       Последнее слово еще не слетело с её уст, как глухой удар разрывает воздух.       Грохот.       Драган бьёт кулаком по деревянной балке так, что со щелей осыпается труха, так, что от глухого звука внутри что-то обрывается. Веки его дрожат, желваки ходят ходуном. Он судорожно выдыхает, а потом медленно, сдавленно говорит:       — Ты в своём уме?!       Голос его хриплый, срывается на крик, словно рвётся наружу сам по себе. В глазах — гнев, но не только, ещё страх. Такой лютый, что Ладе делается не по себе. Она ждала чего угодно — ярости, проклятий, ругани — но не этого.       — Да ты сама себя скорее угробила бы! — выговаривает он, сквозь зубы, сквозь эту горячую, пульсирующую злость.       Драган резко подается вперёд, хватает Ладу за плечи — не больно, но крепко, не давая ей увернуться, отстраниться, сбежать.       — Никогда, слышишь, никогда больше не говори такого! — он встряхивает её, не сильно, но достаточно, чтобы заставить смотреть ему в глаза.       И в этот миг она понимает — он не просто злится.       Он нестерпимо, безумно боится.       Боится потерять её. Боится, что она и правда могла бы сотворить с собой подобное. Боится даже самой мысли, что она, Лада, его Лада, могла бы исчезнуть, раствориться, сгинуть в овраге или умирать в муках, травя себя зельями.       И это понимание, эта вспышка, этот миг сбивает её с ног куда сильнее, чем если бы он ударил.       Лада смотрит на него… как-то по-другому, не так, как прежде.       Её голубые глаза, привыкшие к полумраку, отмечают каждую черту его лица. Тёмные взъерошенные волосы, прилипшие к взмокшему лбу. Хмуро сведённые брови. Тяжёлый подбородок, сжатые в линию губы. В темноте его лицо кажется резче, опаснее, но… от этого только сильнее тянет к нему.       «Боже, какой же он красивый».       Её сердце бьётся звонко и неровно. Тепло медленно растекается по телу, собираясь в животе, где-то низко, глубоко. Будто что-то незримое и неудержимое тянет, пульсирует. И томление это такое сладкое, тягучее, что ноги немеют, и всё тело становится чужим.       Лада поднимает руку – медленно, почти неосознанно.       Драган настораживается.       Его тёмные глаза вспыхивают – недоверчиво, с опаской. Будто ждёт, что она сейчас ударит его, вопьётся ногтями в кожу, выцарапает глаза.       Но она не бьёт.       Тёплая, чуть дрожащая ладонь касается его щеки, накрывает её, едва заметно поглаживает большим пальцем. Так осторожно, так нежно – точно успокаивает чудище лесное.       Драган замирает.       Дыхание его сбивается, но на этот раз не от ярости. Тёплая ладонь на его лице мягче любого слова, сильнее любого крика. Он узнаёт в этом прикосновении то, чего так ждал, так хотел, так боялся не получить.       Ласку.       Просьбу о прощении.       Грудь его вздымается резко, прерывисто. Он смотрит на неё, и Лада чувствует, как напряглось его тело, как сводит ему челюсти, как пытается держать себя в узде.       – Я бы тебя придушил, – хрипло говорит он, голос низкий, срывается.       Лада слегка улыбается – губами, глазами, даже дрожащими ресницами.       – Души… – шепчет, не отнимая ладони.       Он целует её. Пылко, крепко, чуть болезненно. А Лада отвечает ему. Восторженно, неистово и постанывая. Губы её раскрываются, дыхание срывается, и, о Боже, как же сладко она стонет!       Всё, что металось в её груди — страх, паника, тревога — исчезает. Растекается, тает, словно воск под горячими пальцами. Остаётся только он. Его тяжёлый, голодный поцелуй, крепкие руки, жар его тела.       Драган отрывается от неё так внезапно, что Лада качнулась вперёд, едва не потеряв равновесие. Но он ловит её. Ловко, легко, а затем — одним быстрым движением — подхватывает на руки.       От этого резкого перемещения кружится голова, но прежде, чем она успевает опомниться, он укладывает её на сено.       Не теряя времени, Драган стягивает с себя рубаху.       В свете луны его тело кажется выточенным из бронзы — переплетение напряжённых мышц, рельефный торс, широкие плечи, крепкие руки, на которых проступают вены. Кузнец. Мужчина, привыкший к тяжёлому труду, к открытому огню, к раскалённому металлу.       Лада не успевает налюбоваться, как он наклоняется к ней, накрывает своим телом, горячее дыхание касается кожи. Начинает осыпать её лицо поцелуями.       Лоб. Виски. Скулы. Глаза. Губы.       Драган жаден, не может насытиться, не может остановиться.       Её руки блуждают по его спине. Ладони скользят по твёрдым мышцам, чувствуя тепло его кожи, живую, необузданную мощь. Пальцы замирают на шрамах, выводят по ним невидимые линии, будто запоминая их.       Драган удерживает себя на одной руке, чтобы не придавить её. Но с каждым поцелуем она всё больше ощущает его тяжесть, его жар, его силу.       Лёгкое движение — и он тянет ворот её рубахи в сторону. Ткань поддаётся, узелки развязываются. Он оголяет девичье плечо, и лунный свет ложится на кожу мягким серебром.       Пока его поцелуи спускаются ниже, Лада чувствует, как волосы щекочут ей нос, подбородок, шею. Они пахнут… дымом. Горячим металлом. Теплом кожи.       Лада задерживает дыхание.       А затем ощущает его руку на своей лодыжке.       Драган хватает её крепко, уверенно. Проводит рукой от пятки до колена — и она чувствует каждую мозоль на его ладонях, каждую шершавую линию. Когда он касается под коленом, ей щекотно, когда проводит костяшками по внутренней стороне бедра — она дрожит.       Подол её сарафана ползёт вверх.       Драган задирает подол легко, неторопливо, после — рубаху. Его руки задерживаются на оголённых бёдрах, и на короткое мгновение ощущает Лада, что пальцы-то его чуть холоднее, чем её плоть.       Он не просит, сам приподнимает её, чтобы стянуть одежду… а она только успевает задрать руки вверх.       Лада откидывается на спину. Наверное, она бы попыталась прикрыться — так диктовало стеснение, которое в такие моменты все никак не желало отпускать. Но отвлекается и ёрзает — острые стебли сена жалят кожу, колются, не давая устроиться удобно.       Драган смотрит на неё. Видел Ладу уже. Касался. Был с ней. Но каждый раз — как в первый.       Как можно не любоваться? Кожа ослепляет белизной, точно абрикос цветёт. Просто услада для глаз. Так и манит — мягкая, податливая, тёплая.       Послушная. Трепещущая.       Нравится Лада ему такой.       Мужчина тянется рукой к её груди. Твёрдая ладонь накрывает её округлость, пальцы чуть сжимают, вызывая волну мурашек, лёгкий вздох. Другой рукой он скользит ниже, по животу, чувствуя, как она подрагивает от его касаний.       Легко ведёт ладонью по мягкой коже, дразнит, нежится — и вдруг замирает.       Всплывает в памяти их разговор. Грубый и злой.       Ему этого не понять.       Ему не понять, как можно не хотеть — вот этого живота, но выпирающего, упругого, с дитём внутри, что толкается, что живёт, что его.       Драган не понимает, но знает… ему бы хотелось.       Подцепив её лодыжку, он коротко целует её у косточки, перед тем как закинуть себе на плечо. Его глаза — серьёзные, непроницаемые, обескураживающе цепкие. Как у хищника, что уже загнал свою добычу, но всё ещё наслаждается её беспомощностью.       Поцелуи скользят выше. По линии икры. По внутренней стороне бедра.       Горячие, влажные, с лёгким нажимом.       Но вот он поднимается к животу, замирает на миг — и, вместо того чтобы продолжать прокладывать путь своими губами, склоняет голову, прижимаясь лбом к её животу.       А потом — целует. Чуть ниже пупка.       Так трепетно. Словно прикладывается к святыне.       А Ладе щекотно. От его дыхания. От жёсткой щетины, что колется. И она смеётся — жарко, вся раскрасневшаяся и уже пылающая от его внимания.       Сбросив ногу с его плеча, чувствует горячее мужское дыхание на рёбрах. Она бы, пожалуй, хихикнула, если бы Драган уже не нашёл её грудь. Настойчивые поцелуи, игривые покусывания — всё это горячей волной катится по её телу.       Уже совсем не до смеха.       Лада выгибается, чувствуя, как теряет терпение. Её тело помнит его ласки, его касания, его стремительную, всепоглощающую страсть.       Она уже познала его всего. Знает, как он бывает неистов. Как быстро теряет контроль, когда жаждет её. Но именно это и тянет к нему вновь, будто наваждение. Догнать, восполнить упущенное время. Ощутить его всего снова. Всё пламя, что живёт в нём, всю ту силу, что всегда казалась ей чем-то неукротимым, неподвластным, но теперь принадлежавшим ей одной.       И вот его руки вновь опускаются ниже. Находят тазовые косточки, крепко обхватывают бёдра, сжимают их так, будто он не может насытиться ощущением её под своими ладонями.       Лада уже познала его страсть. Но всякий раз пленяет её Драган как в первый.       Девичьи бёдра дрожат под его пальцами. Руки — сильные, настойчивые — вновь раскрывают её колени, медленно, уверенно. Между ног влажно настолько, что Лада, заёрзав, невольно выгибает спину, острые стебли сена колются, заставляя захныкать.       — Ш-ш-ш, — шепчет Драган.       Не успокаивает. Скорее, просит потерпеть.       Раздвигает её ноги шире и свободной рукой медленно опускается вниз. Его тёмные глаза наблюдают за ней. За тем, как она вся пылает от желания. Как в голубых глазах вспыхивают черти, такие же безрассудные, как и она сама.       Лада стонет, выгибается, дёргается под ним, судорожно хватается за сено. Как же она заждалась его! Сладкая истома пронзает её изнутри, заставляя изворачиваться под его пальцами, запрокидывать голову, хватать ртом воздух, будто терпеть это желание — уже невыносимо.       Лада всё ещё не умеет, не знает, как просить об этом вслух. Потому, не проронив ни слова, осторожно скользит пальцами по его торсу вниз, медленно, изучающе, ощущая, как под кожей перекатываются мышцы. От пупка следует по тонкой линии из коротких тёмных волосков и, наконец, проникает под пояс штанов.       Драган выдыхает резко, прерывисто и замирает, позволяя себе утонуть в ощущениях.       Но уже через мгновение резко отстраняется, спешно стягивая с себя оставшуюся одежду.       Улавливает Лада прохладный воздух, что касается её разгоряченной кожи, пытается перевести дух.       Драган тянет её к себе. Грубо. Сильно.       Задыхается сам и не дает дышать Ладе, накрывая её губы своими. Как будто мучается от жажды. Проводит языком по девичьим раскрывшимся губам, будто хочет испить её.       Лада хрипит в этом поцелуе, в его настойчивости, но сама же цепляется, прижимается теснее.       Драган вновь заполучил её. Только теперь не собирался боле отпускать. Закидывает её ногу себе на плечо, вторую нарочно забрасывает себе на пояс так, что Лада полностью открыта, беззащитна — вся в его власти.       Вид её обнажённого тела, издаваемые стоны, то, как она извивается под ним, — всё это ударяет Драгану в голову, туманит разум.       Как будто надышался дурманом из сильных трав. Как будто морок поглотил его.       Драган входит быстро. И Лада не сопротивляется. Встречает его полностью, впускает без остатка. Подаётся вперёд, выгибается призывно, словно сама подталкивает его глубже, требовательнее.       Мужчина не медлит. Толкается во всю длину, жадно впиваясь взглядом в её лицо.       Её дрожащие губы. Её затуманенные глаза. Её подрагивающее тело, что принимает его безоговорочно.       Темп нарастает. Лада горяча, узка и послушна. Она сжимается вокруг него так плотно, так сладко, что он с трудом сдерживает рычание.       И с каждым толчком все её чувства обостряются. Поэтому не может больше терпеть того, как сухие острые стебли жалят кожу, царапают плечи, спину, бёдра. Её стон становится слишком похожим на вскрик.       Драган нахмуривается. Резко останавливается, задерживается глубоко в ней.       — Больно? — хрипло спрашивает он, всматриваясь в ее глаза.       Лада прикусывает губу, распахивает затуманенные глаза и всё ещё дышит прерывисто, горячо.       — Сено колется… — шепчет она, облизывая губы.       Извивается под ним, ищет новое положение, не пытаясь отстраниться.       Только плотнее прижимается, снова толкает бёдра вверх, потому что не хочет, чтобы он останавливался.       Драган, не задумываясь, запускает руки ей за спину и, прежде чем Лада успевает осознать, что происходит, тянет её на себя. Стройные девичьи ноги инстинктивно сжимаются вокруг него, цепляются, но равновесие всё же теряется.       Лада волной выгибается назад, распахивает губы в немом вздохе, прежде чем выровняться и сесть ровно.       Теперь ее грудь плотно прижата к его и при каждом выдохе ощущает, как их животы соприкасаются, и от этого Ладу охватывает дрожь.       Их лица слишком близко. Дыхания мешаются.       Ощущает Лада, как его руки держат её крепко, широкие ладони обхватывают бёдра, подталкивая ближе, заставляя прочувствовать его в такой позе.       Лада не знает, что делать с руками, не знает, куда девать глаза. Ведь глядеть на Драгана невыносимо — настолько его лицо сосредоточенное, жадное. Не знает, что делать с собой.       Что знает Лада, так это его тяжесть, когда он сверху. Знает, что если Драган подхватит её ноги под колени, то будет ощущать его особенно глубоко. Знает, что если он возьмёт её сзади, то руки не выдержат долго и она опустится на предплечья, изогнётся в спине, и услышит, как Драган зашипит сквозь стиснутые зубы.       Но не знает, что ей делать сейчас. Потому Лада смотрит на него молча, сбитая с толку, и Драган понимает.       Сперва берёт её руки, кладёт себе на плечи.       После Лада чувствует, как его сильные пальцы находят её бедра, чуть сжимают, направляют. Как он заставляет её приподняться… а потом сесть обратно.       Медленно. Плавно.       — Вот так… — выдыхает он ей в губы.       У Лады закатываются глаза от того, как тепло внизу живота разливается по всему телу. Она сосредотачивается на его руках — обжигающих, крепких — и к тому, как он направляет её, помогает найти ритм.       — Двигайся… ты же умеешь… — шепчет он ей на ухо, смазано целуя в висок.       Лада сбивчиво дышит, пытаясь найти опору. Шире разводит ноги, сильнее упираясь коленями, пробуя удержать равновесие. Сено ещё колется, но кожа на коленях грубее, потому она не обращает внимания. Сейчас её заботит только он.       — Как ты двигаешься, когда едешь верхом… — подсказывает Драган, его голос хриплый, томный.       Он сжимает набухший сосок, наблюдая, как её тело отзывается. Лада вздрагивает, но слушается. Двигается. Сперва осторожно, словно пробует, прислушивается к ощущениям. А затем находит ритм. Раскачивается плавно, уверенно.       От бедра.       Не вверх-вниз, как пыталась в первый раз. Теперь ловит его глубже, двигаясь собрано, настойчиво, рьяно.       Хочется Ладе чувствовать. Каждый толчок. Каждое движение внутри себя.       Её спина чуть прогибается, волосы спадают на плечи, руки крепче цепляются за него. В этом усердии, в этом огне есть что-то почти благоговейное.       Драган смотрит на неё, вцепившись пальцами в её бёдра.       Настойчивая и старательная.       Любит он Ладу такую.       Он падает назад, ложится на спину и любуется открывшимся перед ним видом. Открыто. Ярко. Лада высится над ним на фоне тёмных балок амбара. Грудь тяжело поднимается, кожа влажная, светлые волосы разметались по плечам, несколько прядей прилипли к вискам.       Губы разомкнуты, в уголке рта дрожит тень улыбки.       Бёдра её напряжены, когда она двигается. Ёрзает, ища лучший угол — глубже, сильнее.       Драган обводит её взглядом, сохраняя этот образ в памяти.       Обжигающий.       Неотвратимый.       Чувствует Драган, что она едва справляется. Дыхание Лады сбилось, движения стали неровными, прерывистыми. Она старается, но женское тело уже дрожит от усталости.       Не дает ей Драган остановиться. Резко переворачивает, увлекая за собой, перехватывая контроль.       Лада не успела даже ахнуть, как он потянул её ногу в сторону, забросил себе на бедро, прижал всю к себе, так что их тела слились воедино. Вновь.       Теперь Драган задает ритм. Двигается жёстче, сильнее, не оставляя ей времени на передышку. Целует рвано, горячо. Сильные руки сжимают крепче, касаясь безжалостно, требовательно.       Больше не жалеет её.       Чувствует, как внутри она начинает пульсировать всё сильнее. Слышит, как она зовёт его, шепчет что-то бессвязное, умоляющее.       Лада — заведённая до предела, без остатка отдавшаяся моменту, — казалась она Драгану прекраснее всех женщин, которых он знал.       Стонет в такт его движениям, будто подчиняясь, но в то же время дико, необузданно.       Это сводило его с ума.       Лада задрожала всем телом. Невыносимо красивая в этот миг, такая открытая, честная, живая. Она срывается на вскрик, задыхаясь в его руках.       — Драган!..       Он ускоряется, сжимая её в тисках своих рук, достигая следом за ней неземного удовольствия.       Лада обмякла. Не двигалась, не говорила. Только слышалось её быстрое дыхание, только чувствовался жар её тела.       Драгану тоже было слишком хорошо, чтобы думать. Но отпускать её он не собирался. Уложил на свою грудь, сильной рукой обнял, удерживая рядом.       Так и лежал, слушая, как дыхание постепенно выравнивается, как затихает дрожь в её теле.       Где-то вдалеке монотонно стрекотали кузнечики, и ночной ветер мягко перебирал стебли травы, но Лада едва различает эти звуки. Мир кажется приглушённым, далёким, как будто застилает его тёплое марево.       Драган, сморённый дневной работой, тяжестью их разговора и жаркой близостью, заснул почти сразу.       Лада лежит, прижавшись к нему, и чувствует, как его горячее сильное тело, только что такое жадное, такое настойчивое, теперь полностью расслабилось.       Драган обнимает её даже во сне: рука — тяжелая, тёплая — лежит на спине, удерживая, словно не желая отпускать.       Прислушивается к его дыханию — ровному и чуть замедлившемуся во сне — и осторожно переворачивается на спину — так, чтобы не разбудить его. Смотрит вверх, в то место, где в крыше зияет дыра.       Перед ней вновь открывается ночное небо. Высокое, бездонное, пронзительно-чёрное. Все в звёздах, ярких, как угольки в ночи.       Чуть дальше горят Велесожары.       Семь звёзд склоняются над миром, точно небесные коровы, медленно бредущие по далёким недосягаемым лугам.       Лада смотрит на них, и сердце сжимается странным тихим волнением.       Говорят, это сами Велесовы жёны, звёздные девы, которых бог увёл с собой за край земли, и с тех пор они светят путникам в ночи.       А если так… Может, они указывают ей путь?       Лада прикрывает глаза. Во сне Драган заворочался, ища что-то, и в следующую секунду его рука находит её. Он тянется к ней, обхватывает талию, притягивает ближе.       Тело его большое и горячее — не давящее, а охраняющее — и было в этом что-то древнее, что-то родное.       Чувствует Лада, как он уткнулся носом в её шею, вздохнул глубоко, будто убеждаясь, что она рядом.       Его дыхание ласкает кожу, от него становится тепло, даже несмотря на прохладу ночи.       А свет звёзд продолжает мягко ложиться на их тела.       Может, всё и правда не просто так…