Трофей Братьев Хайтани

***

Кайто сидела за большим деревянным столом в своей кухне, раскрыв глаза и неспешно потягивая утренний кофе. В её квартире было просторно, но в то же время уютно. Просторная гостиная с панорамными окнами, из которых открывался вид на один из центральных районов Токио, наполняла пространство светом. Стены были украшены современными произведениями искусства, нейтральными в цветах, создавая атмосферу элегантной строгости, как и всё в этой квартире. Квартира была даром от тёти, которая никогда не жалела денег на свою единственную племянницу. Тётя всегда хотела, чтобы Мива росла в роскоши, окружённая всем, что только может предложить этот город. Ей было жаль девочку, у самой детей не было, поэтому вся материнская забота уходила Миве. Женщина все время была занята на работе и особо не могла восполнить утрату девчушки маральной поддержкой, в сервером была лишь материальная. Она ценила это, но ей всегда хотелось большего, чем просто дорогие вещи и красивый интерьер. Она стремилась к власти, а эта квартира — лишь символ того, что она может получить всё, что захочет, если приложит достаточно усилий. По утру она была одета в свою любимую пижаму, атлоснвю темно бордового цвета, длинные штаны и короткий топ с длинной накидкой. Такие же были и короткие шорты, но Кайто одевала из редко. Волосы она завязала в аккуратный высокий хвост, оставив пару прядей, которые слегка падали ей на лицо, придавая её образу лёгкую небрежность. Её утро не было шумным, но оно определённо было распланировано. С утра она всегда просыпалась рано, даже если день предстоял насыщенным. Мива не любила терять время на сон, считая его пустой тратой, особенно когда на кону было будущее её группировки. Завтрак был лёгким — чашка чёрного кофе, пара тостов с авокадо и яйцо всмятку, с которыми она всегда начинала день. Она ела неспешно, отрываясь от тарелки лишь для того, чтобы перечитать заметки, которые она сделала накануне. Все её мысли в этот момент были сосредоточены на одном — реформировании группировки. Мива всегда видела себя не просто лидером, а той, кто вознесёт фамилию своей семьи на пьедестал. Она не желала, чтобы её имя оставалось на могильном камне родителей. Она хотела, чтобы её фамилию шептали с уважением на улицах, в самых опасных кругах Токио. Чтобы фамилию Кайто читали не с могильных плит, а с газет и сайтов в интернете, где описываются самые ужасные криминальные группировки и их преступления. «Сегодня мы сделаем очередной шаг вперёд», — подумала она, глядя на экран телефона. Она проверила сообщения от людей, которые работали на неё. Поддержка была важна, но она всегда ощущала, что ей нужно что-то большее. Реформа, которую она решила провести сегодня, касалась перераспределения власти внутри группировки. Мива не собиралась позволять слабым элементам занимать важные позиции. Она хотела, чтобы каждый в её организации знал свою роль и знал, что наказание за ошибку будет жестоким. «Больше дисциплины, больше уважения. Всю дурь выбью при не соблюдении этого.», — решила она, закусывая последний тост. Мива чувствовала лёгкое раздражение — не из-за еды, а из-за того, что всё шло так медленно. В её голове уже давно всё было продумано, и теперь оставалось лишь воплотить эти идеи в жизнь. Время, когда её группировка была лишь одной из многих, прошло. Она понимала, что сегодня, если она сделает всё правильно, сможет перевести её на новый уровень. «Скули, но делай.», — прошептала она себе под нос и подняла чашку с кофе, наслаждаясь его горьким вкусом. Кайто изрядно вымоталась за все время и сама себе не давала отдыха, оправдываясь тем, что ещё не заслужила этого. Откинувшись на спинку стула, Мива вновь взглянула на экран телефона. Там было несколько сообщений, на которые ей нужно было ответить, но она задержала взгляд на одном, которое пришло от её подчинённых. Это сообщение касалось одного из недавних инцидентов, когда один из членов группировки показал слабость перед конкурентами. Она уже решила, что его участь решена. Пора было делать следующее решение, которое её группировка оценит. Пол убаюкивал ступни холодной прохладой — ночь окончательно ушла, но утро ещё держало город в ленивом полусне. Воздух в квартире был свежим, пах мокрой улицей, кофе и чуть горьковатым запахом тлеющей ванили. Мива босыми ногами медленно пересекала залитую приглушённым светом комнату. Сквозь высокие окна просачивался первый, ещё тусклый, рассвет. Где-то на соседних улицах уже скрежетали жалюзи и открывались лавки, но здесь, на верхнем этаже, было всё ещё слишком тихо, чтобы верить, что мир проснулся. Тело приятно ломило после сна. На ней все ещё оставалась тонкая пижама — почти невесомая, струящаяся при каждом шаге, подчёркивая тёплый оттенок её кожи. Локон упал на щеку, и девушка машинально убрала его за ухо. Проходя мимо кухни, она мельком глянула на пустую чашку. Кофе был выпит, мысли расставлены по полкам, план на день — готов. Ничего не отвлекало. Остановившись перед гардеробной, Мива чуть прищурилась, ловя взгляд своего отражения в зеркальной створке. Чуть смуглая кожа казалась ещё смуглее в мягких бликах света, как будто само солнце поцеловала ее,даруя такой оттенок кожи. Тёмно-бордовая помада, нанесённая заранее, с утра, когда она ещё сидела с чашкой в руке, теперь казалась чуть размытым отпечатком обещания — сегодня она будет вести игру. Пальцы легко пробежались по вешалкам. Мива выбрала проверенное сочетание: чёрные свободные брюки, мягко ложащиеся на бёдра и линию талии, тёмно-синюю рубашку с лёгким сатиновым отливом, будто краденный отблеск ночи, и белоснежный галстук, аккуратно свернутый в ящике рядом. Движения были точными — рубашка заползла за пояс брюк, ткань послушно легла по фигуре. Галстук лёг на шею тяжеловатым пятном свежести, охладив кожу. Расчёска мягко скользнула по длинным, каштановым волосам, запутывая в локонах жемчужные пряди. Они поблёскивали в полумраке, как нитки лунного света, пойманные в волосах. Мива не любила торопиться, особенно утром. Её руки двигались размеренно, почти лениво, но в каждом жесте ощущалась выученная аккуратность: слишком много лет назад тётя приучила её к мысли, что внешний вид — не оболочка, а броня. Она добавила пару штрихов: тушь на и без того длинные ресницы, лёгкий штрих карандаша к изгибу бровей. Её лицо — странное, неправильное, не вписывающееся в стандартные лекала и тем более Японии. У нее нет и не было тех самых милых черт лица японок, их маленькие носы, детское поведение и голос, нежный и чуть не своеобразный для взрослой дамы. Большие глаза, пухлые губы, загорелая кожа с невидимыми веснушками. Всё казалось чуть переувеличенным, словно природа взяла за образец кого-то далёкого и передала это через сотни поколений. Метиска? Или просто ошибка генов? Её это не волновало. Мива нравилась себе именно такой: слишком яркой, слишком выбивающейся из толпы. Она была создана для того, чтобы смотреть на мир сверху вниз. У нее была та самая особенная красота, которую трудно повторить. Не зря генетика старалась и соберала все самые выразительные черты ее предков Последний взгляд в зеркало — ни одной лишней складки на одежде, ни одного непослушного локона. С лёгкой полуулыбкой она взяла телефон и бросила взгляд на экран. Пора. Сегодня она собиралась переписать правила игры. На улицах ещё лежала сонная тишина. Воздух был свежим, чуть колючим, пропитанным запахом ночной прохлады и недавнего дождя. Асфальт под ногами всё ещё отражал редкие огни фонарей, вялые тени казались расплывчатыми. Мива спустилась вниз, чуть улыбаясь своим мыслям. На стоянке её уже ждала машина — тот самый Dodge, роскошно тяжёлый, с лаково поблёскивающим бордовым корпусом. Машина словно жила своей жизнью — грозная, низкая, широкая, с хищным прищуром фар. Девушка провела пальцами по капоту, будто приветствуя старого друга, затем скользнула в кожаное кресло за рулём. Салон пах новым дорогим материалом и лёгкой ноткой её парфюма. Тот запах, который намеренно не был резким — лишь шлейф упрямой, живой натуры, след её характера. Она запустила двигатель, и тяжёлый рык наполнил пространство вокруг. Где-то там, далеко впереди, её ждали люди. Её люди. А сегодня — сегодня был день изменений. Сегодня Мива собиралась провести первую реформу, которая должна была сделать Кайдзю сильнее. Не просто очередной группировкой на карте Токио, а чем-то, с чем будут считаться. Чем-то, что заставит других смотреть вверх, к ней. К фамилии её семьи, к памяти её родителей — не на чёрные камни кладбища, а туда, где рождаются легенды. Мива крепче сжала руль. Её сердце билось быстро, но ровно — с тем внутренним огнём, который знали немногие. Она нажала на газ. Бордовый зверь плавно вырвался на дорогу, скользя между ещё полуспящими улицами города, что так давно нуждался в переменах. Дорога была пуста. Машина скользила по мокрому асфальту, будто отслаивая от города его серую, сонную кожу. Мива молчала, позволив мотору заполнять собой пространство. Всё, что нужно было сказать, звучало у неё внутри — без слов, без лиц. Её глаза скользили по пустым тротуарам, где только изредка маячили редкие фигуры — вечно спешащие, вечно чужие. Внутри машины было тепло, но это тепло не прогоняло пустоту, что сидела где-то глубоко под рёбрами. Не ту, которая причиняет боль. Ту, что становится фоном, как старая шрамированная ткань. Когда она свернула в знакомый переулок, ведущий к зданию Кайдзю, город казался чуть светлее, но и равнодушнее. Старые стены, провисшие провода, чуть облупившаяся штукатурка — всё это было частью её мира. Миром, который Мива собиралась переписать под себя. Она припарковалась чуть в стороне. Всегда — чуть в стороне. Привычка. Треснувший бетон под ногами встретил её глухим эхом каблуков. В этот момент утро будто дышало где-то ей в затылок — не торопясь, тяжело. Здание Кайдзю стояло в сердце старого квартала, словно редкий зверь, который приручил окружающий хаос. Высокое, покрытое тяжёлым стеклом цвета ртути, оно не отражало небо — оно его поглощало. По краям — строгая отделка из чёрного камня, отливающего сдержанным блеском при тусклом утреннем свете. Никаких кричащих вывесок, никаких названий. Те, кому нужно, знали, что за стены скрывают это место. Здесь не было места случайным людям — даже воздух казался отфильтрованным от всего лишнего. Кайдзю был таким же, как его хозяйка: дорогим, молчаливым и смертельно серьёзным. Внутри царила холодная роскошь: полированные поверхности, мягкий, но тяжелый свет из ламп с матовыми плафонами, приглушённые ковры с узором, напоминающим взмах хищного крыла. Двери Кайдзю открылись перед ней без лишних движений — охрана знала её в лицо. Она кивнула им коротко, не замедляя шага. Внутри пахло кофе, влажной одеждой и металлом. Комбинация запахов, к которой за столько лет привыкли те, кто выжил. Те, кто знал цену предательству, глупости и пустым словам. Мива медленно шла по коридору. Свет падал на её волосы, заставляя жемчужные пряди мерцать едва заметным светом. Люди, что попадались на пути, отворачивались или кивали молча. Уважение здесь не кричали — его чувствовали кожей. Реформа должна была начаться с малого — с вычищения гнили. Тех, кто вёл дела вяло. Тех, кто забывал, что Кайдзю — это не просто работа, это кровный обет. Кайто остановилась у одной из комнат, где уже собрались несколько человек. Их лица были напряжёнными. Они знали — сегодня что-то изменится. И она знала. Не было страха. Только усталое, холодное понимание: чтобы подняться выше, иногда нужно самому встать на место палача. И сделать это так, чтобы никто не посмел поднять голову. Странно выходит, что какая то девушка завладела целой организацией за такой короткий промежуток, но в этом была своя загвоздка. Уже много лет большенство в Кайдзю видео не могли Нишиду в качестве главы и их босса. К многих появлялись мысли перейти к Бонтен, ведь Сано Манджиро выглядел намного перспективней со своими подчененнымми, чем сын прошлого главы Кайдзю. Из за нарастающей ненависти к Кадзухико переубедить их и переманить на свою сторону было сущим пустяком. Да опасно идти против своего босса, но им ничего не оставалось, он не мог быть их главой.

***

Ран лениво вёл машину, позволив прохладному утреннему воздуху просачиваться через приоткрытое окно, смешиваясь с терпким запахом дорогого одеколона и выхлопных газов. Город ещё не полностью проснулся, улицы были полупустыми, и лёгкая дымка, словно размытая акварелью, висела в воздухе, стирая резкость очертаний зданий.Он смотрел на дорогу с ленивой полузакрытостью глаз, но внутри, под этой беззаботной оболочкой, скрывалось что-то едкое, тягучее, как застарелая ржавчина — отвращение, которое он приберегал специально для таких, как Нишида. Мерзкий. Липкий. Бесполезный до тошноты. Именно такие, как он, держались за Рана, искали расположения, подсовывали слухи и грязные полуправды, чтобы лишь на минуту оказаться в тени его имени.И именно таких Ран терпел, пока они были ему нужны. И выбрасывал, как застиранные тряпки, когда польза подходила к концу. Сегодня он ехал к зданию Кайдзю. Не потому что хотел, не потому что заботился, ему нужно было лично проверить, что там стряслось с этим ублюдком. А если, что и случилось, то что именно. Указание было от Сано, так что сопротивляться он не мог. Кайдзю возник впереди, вырастая из утренней дымки, как крепость, застывшая на границе двух миров. Его фасад был тяжёлым, будто выточенным из чёрного обсидиана; матовые окна не отражали неба, словно отказывались впитывать в себя хоть что-то живое.Высокие двери с тонкой серебристой отделкой были приоткрыты ровно настолько, чтобы впустить своих и отрезать чужих. Тишина вокруг здания была почти осязаемой — густой, плотной, как мгла перед бурей. Ран поставил машину на стоянке немного в стороне, неторопливо вышел наружу, поправил ворот костюма и неспешно направился к входу. Пока шел заметил необычного цвета машину, низеопосаженную бордового оттенка. Хайтани средне разбирался в машинах, но сейчас ьыл уверен в двух вещах, это Dodge и то, что он не видел ее раньше в этой округе. Шёл он так, словно вся эта сцена существовала лишь для него одного. Будто весь город замер в почтительном ожидании. В его походке не было ни суеты, ни особого интереса — только холодная, выверенная лень человека, для которого в этом мире всё уже давно потеряло вкус. На подходе к нему Рана встретили двое мужчин — широкоплечие, молчаливые, в простых чёрных костюмах, за которыми угадывались скрытые под одеждой пистолеты. И уже тут начались странности, никогда у входа не стояло охраны, а тут эти двое. Их наличие смутило старшего Хайтани, но он не подал виду. Его губы скривились в подобие улыбки, льстивой и алочной, в ней не было ни тепла ни радости. Один из охранников шагнул вперёд, загораживая путь, другой молча стоял рядом, будто стена. Ран скользнул по ним ленивым взглядом, не останавливаясь, и без особого выражения бросил: — Дорогу. - он был явно уверен в своих действиях, как и всегда. Охранник качнул головой, на его лице не дрогнул ни один мускул. — Вам запрещено, нам не поступало разрешение от главы. Ран на мгновение задержался, чуть наклонив голову вбок, как будто прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом выдохнул коротко, почти незаметно улыбнулся уголком рта — улыбкой без намёка на теплоту. — Новые лица — новые порядки, да? — с ленивой усмешкой бросил Ран, даже не замедлив шага. — Я сюда входил без приглашения задолго до вас. Когда один из них, крупный, с плечами как у борца, попытался встать у него на пути, Ран, даже не меняя выражения лица, легко сместился в сторону, оставляя после себя короткое движение локтем — достаточно сильное, чтобы сбить мужчину с равновесия. Второй уже потянулся к рации, но Хайтани, не теряя ни секунды, перехватил его за запястье, выкрутил руку вверх и отвёл в сторону с такой холодной точностью, что тот даже не успел вскрикнуть. Всё выглядело будто поставленный танец, в котором каждый его шаг был рассчитан до мелочей. Секунда — и Ран уже миновал пост охраны, оставив за спиной двоих шатающихся мужчин, у которых, казалось, так и не появилось шанса остановить его. У старшего Хайтани не было приказа на насильное проникновение в штаб их партнёров, но выбора у него не было. Слишком поздно, чтобы обдумывать план. Если уж здесь что-то изменилось настолько, что его пытались остановить, значит, пахло не просто переменами. Пахло бедой. И Ран не собирался упустить ни одной детали. Хайтани двигался быстро и уверенно, он знал, за ним уже идут люди Кайдзю. Он миновал холл еле вспомнив где же именно находится лестница на второй и третий этаж. Здание было огромным с кучей вложенных денег в него, это было видно со стороны даже слепому. Дорогие картины иностранных художников о существовании которых Ран даже не подозревал, какие то экзотические растения в исписанных золотой краской горшках, люстры висели такие как будто это был зал для вечерних балов, роскошные, громоздкие и с кучей блестящих хрусталиков разных размеров. - Вот гаденыш. - сзади послышался выстрел, а после шаги нескольких человек, стремительно перерастающие в бег. Рану даже оборачиваться не нужно было, он и без того понял, за ним гонятся около четырех человек. Старший Хайтани обернулся и им в ответ прилетело около трёх выстрелов, один из них попал мужчине в ногу. Охране Кайдзю повезло, что сегодня Ран не стрелял на порожение иначе все четверо уже валялись бы в своей же луже крови. Ран не хотел иметь проблем с Манджиро, он уже ослушался приказа и проник к Кайдзю без разрешения. - Сука мне из за вас выговор прилетит.. - взгляд упал на лестницу, Хайтани был уверен, она ведёт к кабинету Кадзухико. Можно подумать он мог воспользоваться лифтом и сделать все быстрее, но лифтом было слишком рискованно. Диспетчеры давно сообщили о проникновении и на выходе из лифта, Рана ждал бы очень хороший сюрприз в виде засады. - Как же тебя сейчас не хватает, Риндо. - проронил Ран пока бегом поднимался по лестнице. Они всегда вместе, всегда вместе выполняли поручения, но сегодня Риндо дали другое задание, так что он остался в Бонтен. Хайтани сам не заметил как через несколько минут оказался на нужном этаже, а в конце коридора большие двери из темного дерева - кабинет Кадзухико. Мужчина направился к ней, тихо и бесшумно словно пантера, такой же грациозный, но опасный. Металлический щелчок двери остался за спиной, как выстрел. Тихий, сухой — запоздалая точка в цепочке событий, к которым он сам себя толкнул. Ран шагнул внутрь. Плотно сомкнутые губы, взгляд — быстрый, острый, сканирующий каждую деталь. Просторный кабинет встретил его глухой тишиной и запахом полированной древесины, смешанным с чем-то сладким — лёгкие духи, почти незаметные, будто специально, чтобы сбить с толку. Мягкий свет от настенной лампы растягивал тени по полу, делая всё пространство зыбким, как мираж. Высокие окна были задёрнуты, только сквозь щели проникал слабый голубоватый отблеск ночного города — мигающие огни, фрагменты жизни за пределами этой ловушки. В центре — стол, за ним — не Кадзухико. Женщина. Молодая. На вид чуть за двадцать, не больше, бордовая рубашка заправлена небрежно, пиджак сброшен на спинку кресла, туфли сняты. Ноги поджаты, одна босая ступня упирается в край стола, в руках - маленький бокальчик со спиртным. Мива. Она смотрела на него так, будто знала, каким путём он сюда пробирался. Будто следила за каждым его шагом — через камеры, через дыхание охраны, через каждый взломанный замок. Ран застыл, ни шагу вперёд. Пальцы сжимали пистолет так, будто он единственное, что сейчас держит его в реальности. Оружие оставалось нацеленным на странную персону в кресле, без задней мысли. Он не понял, что его поразило больше: отсутствие охраны, сама девушка, или ощущение, будто это она разрешила ему сюда войти. — Что, не того ждал? — голос у неё был низкий, с хрипотцой, немного уставший, но спокойный. Она укусила яблоко, будто это обычный вечер, и просто зашла поболтать. Он молчал, удар тишины вышел резче, чем пуля. Его сердце стучало где-то в горле. Он пытался просчитать — где ловушка, где она ошиблась. Но тут не было ошибок. Всё... слишком аккуратно. — Где Кадзухико? — наконец выдавил он. Голос прозвучал хрипло, как будто через песок. Он сам себе не понравился. Мива вытянула руку, со стуком поставила бокал на стол— жидкость чуть пролилась. Даже не посмотрела. — Не знаю такого имени, но недавно видела такое на надгробной могиле, - она с лёгкостью выдохнула и с удовольствием закатила глаза - Его время вышло. Не бросать же такую неплохую группировку без лидера, не так ли? Он сделал шаг, потом ещё один. На полу — ковёр, мягкий, глушит звук подошв. Но Мива посмотрела на него, как будто услышала каждый шаг. — Ты снизила охрану. Специально. — В голосе прорезался металл. — Дала путь наверх. Подкинула ключи. — Да, — девушка кивнула. — Мне хотелось увидеть, как ты будешь карабкаться. Крыса в лабиринте. Но, знаешь... красиво. Особенно, как ты справился с парнем у лифта. У него перехватило дыхание. Она знала всё. Значит, наблюдала, не вмешивалась. Играла. Он резко обошёл стол, встал сбоку, ближе. Ствол оружия поднялся выше к голове — не целится, но слишком близко к ней, чтобы это было просто так. Мива даже не пошевелилась. Только медленно подняла на него глаза. В них не было страха. Ни капли. - Не опускай ствол. Так приятно видеть как ты напряжен. — Ты кто вообще нахрен такая? — срываясь, прошептал он. — Новая глава, Ран. Я — переписанная страница. Мива Кайто. Он сжал челюсть. Сердце колотилось, как бешеное, пот скользил по позвоночнику под тканью рубашки. Всё внутри скручивалось от недоверия, от ярости, от того, что он ничего не понял. И именно это бесило сильнее всего. Она знала его имя. Значит, не просто так. Всё — не просто так. — Либо ты очень храбрая, либо очень глупая. Она рассмеялась, негромко, искренне, как будто он только что рассказал удачную шутку. — Или просто в комнате нет тех, кто мне угрожает. Пока что. Он не отпускал пистолет всё это время — не из паранойи, а из инстинкта, внутреннего давления, которое гнало его вперёд, даже когда логика спотыкалась. Рукоятка выедалась в ладони, тёплая от напряжённого захвата, а взгляд, цепкий, настороженный, не отпускал её силуэт, даже когда она вновь опустилась в кожаное кресло и беззастенчиво закинула ногу на ногу, как будто в этом кабинете не случилось ничего экстраординарного. Мива лениво вытянула руку к стакану с виски, небрежно облокотилась на подлокотник. В лёгком шелесте тканей её движений было что-то вызывающе размеренное. Она будто отказывалась признавать ту угрозу, что стояла напротив. Или просто... играла. Пистолет в руке Рана едва заметно дрогнул. Не от слабости — от злости. От абсурдности происходящего. От того, как легко она обошлась с охраной. Как безоружна перед ним — и всё равно ведёт себя как кошка, прищурившаяся на мухе. Всё это выворачивало ситуацию наизнанку, как будто его тянули за нитки изнутри, разрывая привычную ткань контроля. Он оглянулся мимолётно — кабинет. Просторный, с высокими окнами, из которых струился сероватый дневной свет. Пахло пылью, лаком старой мебели и чем-то сладковато-терпким — духами, оставшимися в воздухе после её входа. Пол усыпан мелкими следами её каблуков, будто она давно здесь ждала — ходила кругами, планировала. В углу — монитор, мигающий синим значком, сигнал пропущенного вызова. Письменный стол был почти идеально чист, лишь тонкая папка и тёмный браслет, снятый с запястья, будто для того, чтобы не мешал. - Ты всё ещё целишься в меня, как будто это что-то изменит, — отозвалась она, глядя вбок, небрежно крутя пальцем по ободку бокала. — -Это уже не театр, Хайтании. Здесь ты — всего лишь фигура. И я — доска, на которой ты промахнулся. Он резко шагнул вперёд. Тишина в кабинете зазвенела. — Заткнись, — выплюнул, голос низкий, срывающийся на хрип. Внутри всё кипело. Отблески паники, ярость, невозможность понять — как всё перевернулось. Куда делся Кадзухико. Почему вместо него сидит она. И почему, чёрт возьми, он чувствует, что подставлен. Он приближался медленно, как хищник, готовый к прыжку, пистолет по-прежнему нацелен точно в лоб. А она... даже не шелохнулась. Лишь склонила голову на бок, как будто с интересом наблюдая, как он ломается изнутри. — Ты даже не знаешь, в какую игру тебя вписали, — прошептала она. — Но раз ты здесь, ты уже проиграл, Ран. Удар был молниеносным и твердым. Он не дал себе времени подумать. Просто шаг — быстрый, рывком вперёд — и рукоятка пистолета с глухим звуком врезалась ей в висок. Слишком резко, слишком яростно. Она откинулась на спинку кресла, тело мгновенно обмякло, а чашка, соскользнув с её пальцев, ударилась об пол и разбилась, расплескав остатки алеоголя и окрашивая ковёр бледным пятном. Старший Хайтани стоял посреди мёртвой тишины, нарушенной только его собственным дыханием — резким, неравномерным, словно у него в груди не лёгкие, а горящие меха, качающие пламя вместо воздуха. Пистолет всё ещё сжимался в руке. Костяшки побелели, пальцы подрагивали. Вся сцена — разбитый кабинет, открытые окна, вялый, словно выброшенный на берег, силуэт Мивы на полу — казалась сном, на грани распада. Будто кто-то вколол яд в его реальность, и та разлагалась прямо у него под ногами. Ран моргнул, облизал губы, сухость, песок на языке, голова гудела. Он машинально посмотрел на пистолет, будто проверяя, существует ли он на самом деле, и только потом резко выудил из внутреннего кармана телефон. Трясущимися пальцами разблокировал экран. Свет выжег сетчатку, и он наугад ткнул по контактам. Он знал, кто ему нужен - Риндо. Только он. Только брат. Гудки. Один. Второй. — Алло? Голос Риндо был хрипловатым, в нём сквозила сонная настороженность. Он явно только проснулся — но тон уже напрягся. — Ран? Тот молчал долю секунды. Затем заговорил, быстро, жёстко, низким голосом, будто рубил слова лезвием: — Живо. Едь к Кайдзю. — Что? Брат, ты - тот даже рот открыть не успел как его перебили. — Просто едь. Немедленно. Без вопросов. Риндо выдохнул в трубку, слышно, как сдвигается постель, скрипит пол. — Это не шутка? — Я бы не стал, — прошипел Ран, и в его голосе звучала какая-то чужая, дикая, едва сдерживаемая злость. — Двигай. Сейчас. Он отключил, даже не услышав ответа. Телефон врезался обратно в карман, и лишь тогда он позволил себе короткий вдох. Посмотрел на Миву без сознания. Лицо частично скрыто волосами, тело неловко перекошено, внутри всё скрутило. От напряжения. От абсурда. От неясного, дрожащего чувства, что всё это может не закончиться, а только начаться. Он наклонился, взял её на руки — небрежно, резко, будто боялся, что если задумается хоть на секунду, то не решится. Аккуратно, но быстро, подхватил её за талию и перетянул через плечо. Легче, чем ожидал, как будто сломанный манекен. Её тело было мягким и лёгким, но он не позволил себе даже хрипнуть от усилия. Пистолет в другой руке. Дуло — вниз, но лишь пока. Он уже знал: сейчас — начнётся. Глухой звук открывшихся дверей прозвучал почти как предательский выстрел, когда старший Хайтани вышел из здания, ступив на холодную плитку перед центральным входом с телом девушки, всё ещё безжизненно покоившейся у него на плече. Пальцы правой руки крепко сжимали рукоять пистолета, чуть ослабленного, но всё ещё наготове — слишком много крови он чувствовал затылком, чтобы расслабиться хотя бы на секунду. И интуиция не подвела: едва он сделал шаг вперёд, как мир вокруг вспыхнул резкой, хищной активностью. Сначала — движение где-то сверху. Хайтани резко поднял взгляд, и в тени массивного козырька он сразу заметил: на вышке, едва видимой с земли, маячили силуэты, вооружённые до зубов, снайперские прицелы уже поймали его в перекрестие. Почти одновременно слева — позади одного из фонтанов, — откуда-то из-за декоративных колонн выбежала пара бойцов, а следом — резкий, сухой хлопок первых выстрелов. — Суки, — выдохнул Ран, и метнулся вперёд, вниз по ступеням, будто сам инстинкт толкал его прочь от выстрелов, от грязи, что хлынула за его спиной, от всего этого проклятого муравейника, который разом восстал, чтобы вырвать у него то, что он ухватил в своей дерзкой руке. Пули резали воздух над плечом, стекло входной двери позади взорвалось, рассыпавшись фонтаном осколков, и всё, что он чувствовал — это вес тела, тяжело обвисшего на плече, и шум в ушах, что был смесью собственного дыхания, лязга подошв по мокрому асфальту и далёкого визга шин. Риндо. BMW врезалась в эту картину как удар в грудь: тёмная, как сама ночь, с матовой поверхностью и гулким, звериным урчанием мотора, она резко свернула к бордюру, чуть не зацепив бетонное ограждение, и замерла с открытой дверью передним пассажирским сиденьем. Младший Хайтани выскочил вперёд, захлопнул ноутбук, с которого сверял координаты, и повернул голову — его взгляд поймал брата, бегущего сквозь ураган пуль, с девушкой на плече и кровью на куртке. — Ран, что за хрень?!.. — Риндо даже не успел договорить, когда Мива, словно мешок, с глухим стуком влетела в салон, брошенная грубой, резкой силой. Её волосы растрёпаны, рука безвольно сползла к полу, губы раскрыты в бессознательном выдохе — будто Ран кинул в салон не человека, а тень, беспомощную и странно хрупкую. — Вези её в Бонтен. Живо! — рявкнул старший Хайтани, ударяя ладонью по капоту с такой злостью, что кузов под пальцами звеняще прогнулся, и этот глухой металлический гул будто пробудил мотор к бою. Ран не стал садиться, даже не удостоил брата объяснением — он лишь на секунду задержался у двери, взгляд пересёкся с глазами Риндо, в которых стояло недоумение, страх и та смесь тревоги и злобы, которую он всегда испытывал, когда Ран действовал в одиночку, не пуская никого в свои планы. — Они стреляют, — только и бросил старший, уже разворачиваясь обратно, — катись оттуда, пока не догнали. Если не довезёшь — сам себе пулю в лоб. И он исчез — снова в сторону хаоса, в сторону воя сирен, людей с оружием и клокочущей ненависти, что пыталась догнать его с каждого балкона, с каждой крыши, с каждого выстрела. Ран стиснул зубы и рванул с места, не оглядываясь — за спиной всё ещё гудел воздух от выстрелов, но он двигался как будто на автомате: широкими прыжками, будто рваная тень, от бетонной колонны к следующей, через узкий боковой выход, мимо разбитой урны и выкорчеванной плитки. Лифт остался за спиной, охрана — внутри, а он уже вылетал к заднему входу, к своей машине, оставленной на случай экстренного отхода. И в этот момент — резкий, хлёсткий звук, как будто небо щёлкнуло пальцами, и тело отреагировало быстрее сознания. Пуля вошла в плоть чуть выше локтя, с лязгом пробивая дорогой костюм и разрывая кожу — яркий толчок, словно кто-то изнутри попытался вырваться наружу. Хайтани споткнулся, едва не рухнув, в глазах вспыхнуло белым, но он выровнялся. Запах пороха вперемешку с пылью, горячая кровь, бегущая по предплечью, и в голове только одно: "Не останавливаться." С вышек, закреплённых на крыше здания, над которым только что пронёсся, уже наводили оружие. У кого-то, возможно, дрогнула рука — но не достаточно, чтобы промахнуться. Знал, что выстрелят снова. Знал, что не отпустят. Но он бежал — как пёс, которого загнали, как зверь, которому больше нечего терять. Машина Рана стояла в переулке за углом, чёрная, как сама ночь, с тонированными стёклами и пульсирующим светом сигналки. Он едва добежал до неё, запрыгнув за руль с безжизненно повисшей левой рукой, из которой текла густая, вязкая кровь — рукав рубашки уже пропитался до локтя. Пуля вошла близко к кости, но не прошла навылет, и каждый толчок сердца отзывался горячим ударом в плече, будто кто-то со всей силы сжимал мышцы изнутри. — Мрази, — выдохнул Хайтани, стиснув зубы, и одной рукой завёл двигатель. Пальцы правой руки соскальзывали с ключа — были в крови, в дрожи и грязи, но мотор рванулся с глухим рыком. Асфальт скрипнул под колёсами, и машина сорвалась с места, будто сама ощущала, что её хозяину сейчас нельзя медлить ни секунды. Перед глазами промелькнул силуэт BMW — виляющая между машинами, уверенная и быстрая, будто Риндо знал каждый изгиб улиц Токио с закрытыми глазами. Ран вдавил педаль газа до пола, и сквозь стиснутые зубы сорвался сухой, дикий смешок: боль была слишком яркой, чтобы быть настоящей, а мысль о том, что он только что вытащил чёртову Миву из сердца логова, при этом умудрившись ещё и быть подстреленным, — казалась почти фарсом. Он все ещё не понимал кто она, почему сидит на месте Нишиды и, что вообще у них случилось, но знал одно - она все и расскажет. Даже если это все ловушка и обман, и Мива просто пешка в игре Кайдзю, Ран об этом узнает, он всю дурь из этой сучки выбьет. Как минимум он так думал тогда. На перекрёстке, когда навстречу вылетела машина с прожекторами на крыше — охрана, возможно, патруль, возможно, чья-то личная гвардия, — он резко вывернул руль, зацепив бордюр, отчего машина подпрыгнула, а по левой руке прошла новая волна огня. Зрение плыло, но он не тормозил: Бонтен был конечной точкой, и он доберётся до неё, если придётся ехать на одних дисках, залитый кровью, без сознания — но доберётся. Свет фар размывался, в зеркалах мелькали силуэты — может, погони, может, иллюзии, всё перемешалось с болью и адреналином. Только одно было кристально ясно: Мива теперь у них. У него и Риндо. И чёрт подери, он не собирался терять этот трофей. Машина неслась по ночному Токио, глотая километры с алчной жадностью, будто чувствовала напряжение в пальцах водителя, судорожно вцепившихся в руль. Свет фар вырезал полосы из темноты, гудели шины, ревел двигатель, и лишь она оставалась недвижимой — как центр шторма, в самом эпицентре хаоса. Риндо украдкой бросил взгляд в сторону. Женщина лежала, откинувшись на спинку кожаного сиденья, словно бы просто уснула, сбежав из чужой жизни в безопасное небытие. Но она не спала. Она отключилась. Удар, видимо, пришёлся точно. И всё равно в ней не было ни грамма беспомощности. Даже в отключке — она будто наблюдала. Словно знала, что делает. И это бесило. Смуглая кожа на щеках отдавала ровным, тёплым тоном, как загар южного солнца, но не пляжный — природный, насыщенный, немного дразнящий. Ресницы отбрасывали густые тени на скулы, а пухлые губы были плотно сомкнуты, подчёркнутые насыщенной, бордовой помадой, которая не стерлась даже после резкой встряски. И даже кровь — да, её было немного у виска, затёкшая под волосы — не портила образ, а напротив, делала его... зловеще-привлекательным. Как будто в салоне сидела не женщина — а что-то соблазнительное и опасное, тщательно замаскированное под человеческую оболочку. Ни одной случайной детали — всё в ней казалось собранным. Намеренным. Но для чего? Риндо вновь выругался про себя и сжал руль ещё крепче, будто пытаясь выдавить из себя сомнение. Он не знал, кого именно они похитили. Не знал, почему Ран действовал так отчаянно, с кровью на рукаве и яростью в глазах. Он не понимал, как кто-то мог быть настолько важным, чтобы ради этого рисковать своей шкурой — даже для Хайтани. За спиной фары мелькнули вновь. Погоня не прекращалась. Машины «Кайдзю» неслись за ним, держа дистанцию, но не отставая. То, как они работали — слаженно, напористо, неотступно — говорило об одном: **эта женщина действительно что-то значила. Или для кого-то. Или для всех сразу.** — Блять, — процедил он, свернув влево, по узкому проулку, где фургон, припаркованный у стены, едва не снёс боковое зеркало. От неё пахло странно — ни духами, ни кровью. Скорее... как специями. Лёгкий аромат чего-то восточного, пряного, незнакомого — щекочущего нос, но не вызывающего отвращения. Словно даже её запах пытался остаться на одежде, на сиденье, в воздухе — в памяти. Словно сама она была чем-то, что не должно было исчезнуть. Но не принадлежало ни одному из миров, в которых жил Хайтани. Младший Хайтани не выносил неопределённости. А сейчас она сидела рядом с ним. Без сознания, с раной на лбу и непрошеным очарованием, которое злило больше любой угрозы. "Кто ты, чёрт возьми?" — повторилось в его голове. — "И какого хрена ты у меня в машине?" Но ответа не было. Только её дыхание, ровное, будто бы насмешливое. И свет фар, что продолжал преследовать его сквозь улицы Токио, пока он мчался туда, где ответы — возможно — ждали их обоих. Город за окнами не проносился — он будто скрежетал, царапал стекло, отражаясь в нём бесконечными витринами, отражателями и огнями фар. Машина неслась по магистрали, как стрела, вырвавшаяся слишком резко — с рывком, с надрывом, с глухим лязгом разорванной привычной реальности. Риндо держал руль двумя руками — крепко, до онемения пальцев, — и каждую секунду ловил периферийным зрением отблески фар на зеркале: преследование продолжалось, тенью шло за ним, будто весь чёртов район вставал на защиту той, что без сознания лежала на заднем сиденье его машины. Он метнулся на полосу левее, заскочил в туннель, где бетонный потолок как будто давил сверху физически, сминая звук сирен в глухие, ворчащие отголоски. Пульс бился в ушах, но он держал ровную линию, не сбавляя темпа — каждый поворот вымерялся интуицией, каждый знак игнорировался сознательно. Сейчас — это был не просто отрыв, не просто погоня. Это был бой с неизвестным врагом, чьё оружие не в стволах, а в молчании. Он не знал, кто эти люди, не знал, зачем она им нужна, но то, как стреляли — слаженно, технично, почти без эмоций — выдавало в них не уличную мелочь, не горячих псов, а подготовленных бойцов, тех, кто умеет действовать в городе, кто привык, что за ними стоят ресурсы, власть и тишина в новостях. Заднее стекло на секунду озарилось очередным всплеском фар — кто-то из преследователей не свернул и въехал на встречку. Риндо скрипнул зубами, выжал сцепление, резко сбросил скорость, пустил машину юзом через разделительную полосу, выскочил на боковую улицу и тут же вырубил фары. Город накрыл их тенью. Он свернул в переулок, глухой и грязный, стены которого были исписаны краской, и врезался взглядом в отражение в зеркале заднего вида — никого. Машина затихла. Он прислушался — снаружи был только гул мегаполиса, и даже он звучал приглушённо, как будто сам воздух в этом месте отказывался быть свидетелем. Выдох. Ещё один. Он повернулся через плечо и снова посмотрел на неё. Женщина. Почти девочка. Но с внешностью, которая противоречила любой классификации — будто художник, сломав правила композиции, создал гибрид. Риндо отвёл взгляд и вернул ногу на педаль. Нужно было ехать. Снова набирать скорость, выходить на основную дорогу, пробиваться к Бонтену. За спиной остался не просто бой — там осталась цепь событий, которых он не понимал и понимать не хотел, потому что чувствовал: знание принесёт больше боли, чем незнание. Вскоре он вернулся на автомагистраль — ветер ударил в стекло, зеркала дрожали от давления скорости, и теперь, когда он набирал темп, погони уже не было. Либо потеряли, либо отпустили. Но это, как он знал, — ненадолго. Они вернутся, и когда вернутся — вряд ли захотят говорить. Асфальт, пропитанный поздними сумерками и блёклым неоном реклам, уже не казался движущимся полотном — он стал границей, на которой всё должно было решиться. Риндо вёл машину чуть медленнее, чем до этого, впервые позволяя себе не гнать, а просто ехать. Двигатель, будто чувствуя напряжение водителя, гудел ровно, но с лёгким подрагиванием, словно предчувствуя приближение чего-то… нелогичного, опасного. Риндо свернул в узкий, технический проезд за бетонным массивом, который даже среди урбанистического хаоса Токио казался чересчур безмолвным и чужим, как будто не принадлежал реальности, а существовал где-то на изломе границ — между законом и тем, что им притворяется. Стены — высокие, промозглые, покрытые пленкой старого дождя и смогом, — будто сжимались вокруг машины, оставляя только один путь — вперёд, туда, где за массивными воротами начиналась территория Бонтена. Здесь не было вывесок, рекламы или указателей — только сталь, бетон и камеры, за которыми скрывались глаза. Точно знали, кто приближается. Точно знали, с чем. Но пока молчали.Риндо заглушил двигатель, но не вылез сразу. На несколько долгих секунд в салоне стало так тихо, что он слышал, как потрескивает мотор и как стучит его собственное сердце — не от страха, а от абсурдности происходящего. Он посмотрел в зеркало заднего вида. Она по-прежнему не приходила в сознание. Девушка, вся эта история — её лицо, её тело, как трофей, заброшенный в его машину чужой рукой.Он потянулся к телефону, набрал номер Рана — в первый раз, потом во второй. В ответ — только короткие гудки. Без объяснений. Без связи. И это начинало его бесить. Он ударил костяшками по рулю, глядя вперёд сквозь лобовое стекло, в котором отражались только тени. Было чувство, будто за ним уже кто-то смотрит. Не просто камеры. Кто-то из тех, кто умеет молчать и ждать. И именно в этот момент, как по сигналу, пространство слева от машины озарилось жёлтым светом фар. Черный, как грех, глянцевый автомобиль, несущийся с такой бесшумной яростью, будто вылетел из бездны. Ран. Он свернул на стоянку резким движением, будто вырезал в пространстве себе вход. Машина встала — резко, жёстко, и на секунду всё снова замерло. Дверь распахнулась. И вот он вышел. Хайтани, старший, в одежде, с которой уже давно слетела лощёная аккуратность. Волосы сбились на лоб, по лицу шли ссадины и грязь, рубашка в крови — и не каплями, а полупрозрачным пятном, будто сердце вытекло из-под ребер. Левая рука была прижата к боку — он не кричал, не стонал, даже не морщился, но по его движению, по тугой челюсти и крошечным задержкам в шаге было понятно: боль была. Яростная, вязкая, сливающаяся с усталостью в единый пульс. Он обошёл BMW, не торопясь, как человек, у которого просто не осталось запаса эмоций. Ран открыл заднюю дверь, заглянул внутрь, задержал взгляд на девушке. Не сказал ни слова. Только дышал — тяжело, как будто воздух жёг лёгкие. — Она жива? — хрипло, почти без интонации. — Да. А вот ты, похоже, — не уверен, — выдохнул Риндо, не отводя взгляда от брата. — Кто она вообще, Ран? Старший Хайтани ничего не ответил. Только бросил короткий взгляд в сторону неба, будто ожидал, что там, за крышами, снова мелькнёт вспышка оптики или рванёт глушитель вражеской машины. Затем закрыл дверь, подошёл к своей, сел, и сквозь приоткрытое стекло бросил: — Вези её внутрь. Я прикрою. Поторопись, они могут быть где-то рядом. Словно по команде, тревожный холод пробежал по спине Риндо. Он включил передачу и плавно поехал к воротам Бонтена, чувствуя, как воздух за спиной дрожит, как будто реальность пока что терпит их присутствие, но ненадолго. Огромные, бесшумно раздвигающиеся створки ворот закрылись за ними так, будто поглотили не только машины, но и всё, что было снаружи: шум погони, боль в ребре, дыхание улицы. На территории Бонтена всё дышало иначе — даже воздух, как казалось, был фильтрован, очищен от хаоса, чтобы осталась только власть и дисциплина. Каменные плиты под колесами звенели металлическим отголоском, будто под ними была не земля, а пустота, выложенная трубами, проводами и системой слежения. Сотрудники Бонтена, все в одинаково чёрных костюмах, с гладкими лицами и холодными взглядами, появились почти сразу — будто материализовались из воздуха, как раз в тот момент, когда Риндо припарковался у бокового входа. Они знали. Всё. Уже. И если не ждали, то точно были готовы. Но никто не подошёл. Никто не посмел. Ран, выйдя из своей машины, пошатываясь, медленно подошёл к BMW, распахнул заднюю дверь и, не говоря ни слова, медленно и аккуратно подхватил тело Мивы на руки. Её волосы стекали с его руки, словно жидкость, щека безвольно прижалась к его плечу. Он шёл тяжело, будто каждый шаг отзывался резью под кожей, но не остановился ни на секунду. Риндо шёл рядом, чуть позади, прикрывая — не с оружием, не с угрозой, а с внимательным взглядом, в котором читалась сдержанная ярость: не к брату, не к девушке, а ко всей этой, выверенной до миллиметра системе, которая теперь вцепилась в них мертвой хваткой. Они не пошли в главный корпус. Лифт вёл их в отдельное крыло — туда, где находился кабинет Рана, полускрытый, почти всегда пустующий. Двери распахнулись, и на них тут же налетел сухой, прохладный воздух с запахом металла и лака. Здесь всё говорило о контроле: изысканные кожаные кресла, чёрный камень на полу, глянцевый стеклянный стол, массивные полки, где папки с делами стояли, будто солдаты на посту. Ни фото. Ни деталей. Ни одной лишней вещи. Ран прошёл через весь кабинет, подошёл к длинному, узкому кожаному дивану у стены и осторожно опустил Миву на мягкую обивку. Он сделал это не как человек, спасающий раненую, и не как преступник, избавляющийся от груза — скорее, как тот, кто внезапно понял, что на его руках не груз, а загадка, которую невозможно ни отбросить, ни разгадать сразу. Его пальцы задержались у её ключиц — чуть дольше, чем это было нужно, будто он пытался запомнить тепло. Риндо закрыл дверь и молча подошёл к столику у стены, налил себе виски, обжёг горло, сел в кресло и только тогда заговорил, глядя прямо на брата: — Объясни. Кто она? Что ты натворил, Ран? Старший Хайтани не ответил. Он сел прямо на пол, прижавшись спиной к стене, закинул голову назад и, зажмурившись, только выдохнул сквозь зубы: — Я понятия не имею. Но она важнее, чем всё, что у нас есть. Тишина. Только дыхание. И глухой стук крови в висках.