Глава 1. Лекса

– Лекса, поторапливайся, че застыла? Грубый мужской голос словно толкает застывшую девушку, и она принимается с чувством разгребать остатки мусора на площадке. Среди прочего хлама здесь полно золы, обрывков бумаги, старых забытых и никому не нужных вещей. Обычный день работника низин. Лекса отшатывается от командира, в руках которого сверкает длинный толстый кнут. Не хочется снова огребать за свою нерасторопность. В этом помещении она работает еще с двумя парнями, которые тоже иногда поглядывают в ее сторону, но не смотрят на командира. Кажется, они знают: если рядом с ними Лекса, то все недовольство точно достанется ей. На полу среди разбросанного обугленного имущества Лекса натыкается на старую фотографию. На снимке семья – мать, отец и двое веселых сыновей. Они сидят на мягком красном диване, за спинкой которого стоит большая живая зеленая ель, украшенная цветными шариками, блестящими гирляндами и золотой мишурой. На верхушке дерева держится выпуклый месяц с тремя маленькими звездочками – это символ умершего государства. Семья, кажется, счастлива. Хоть фотография немного обгорела, Лекса может рассмотреть довольные лица родителей, взор которых устремлен в камеру. Хранить подобные вещи сейчас считается страшным преступлением. Интересно, это те же люди, что жили здесь, пока пламя не спалило остатки былого времени? Хрясь. По комнате разносится хлесткий звук удара плети. Лекса, взвыв, чуть не валится на землю, но чудом удерживается на ногах. Она знает – нельзя падать, иначе будет хуже. Сцепив зубы и проглотив вскрик, девушка принимается дальше мести мусор, не обращая внимания на мутную пелену перед глазами, свидетельствующую о том, что удар был физически очень болезненным. – Еще раз остановишься, и я лично выведу тебя на плацдарм. Поняла? – Да, командир, – превозмогая пульсацию по всей спине и еле дыша, произносит Лекса. – Остальные, че встали? Или вас тоже надо заставлять работать? – Нет, командир, – хором отвечают парни. – Пошевеливайтесь! – Да, командир. Комната погружается в привычные звуки очистки. Работа в низинах не отличается многообразием. По большому счету люди выполняют обязанности обслуживающего персонала. На темной одежде всех троих не видно следов сажи, только водяные разводы у ног, скованных жесткими сапогами. Одежду низинцы носят простую и практичную. Минимум, необходимый для жизни. Командир выходит из комнаты, чтобы проверить остальных. Светловолосый парень, самый высокий, поворачивает голову к Лексе. – Всего три удара, он еще смилостивился, – недружелюбно скалится он. Бен, так его зовут. Его голос звучит не громче шепота, испуганного возможным появлением командира, но девушке удается расслышать каждое слово. Она молчит, продолжая сгребать мусор в кучу. – Не приставай к ней, ей итак каждый день достается. Второй чуть ниже ростом, чем Бен. Но имени девушка не знает. Он сегодня впервые с ними. То, что парни общаются как старые друзья, ее тоже не удивляет. Бен легко заводит знакомства и очень любит трепаться о других. Командир возвращается, когда они уже почти заканчивают уборку, собрав мусор по большим черным пакетам и отмыв до блеска пол, насколько это возможно сделать в сгоревшем помещении. Стены комнаты до сих пор покрыты сажей и непонятными тенями. Здесь могли бы устраивать кукольные или иные представления в полумраке – обстановка как нельзя кстати подходит своей драматичностью. Лекса завязывает последний мусорный пакет, и командир обводит троих низинцев взглядом. – На сегодня это последняя. Тащите эти сраные мешки на выход.

***

Горечь пахнет мандаринами. Что-то рождественское, давно забытое для меня. Я чувствую ее в горле и на языке. Она въедается в меня, проникая к самому желудку. У меня никогда не было семьи, родственников я даже не знала. Все, что есть в моих воспоминаниях – украденные мандарины и девочки-соседки из приюта. Они подбили меня сделать это для них, говорили, что иначе перестанут со мной дружить. На место мандаринов приходит ощущение тяжести ударов плетки. Тогда я впервые почувствовала, что значит ошибиться, ослушаться. Пятнадцать ударов на виду у всего приюта – такая цена у рождественских мандаринов. Я закрываю глаза и умываюсь, позволяя холодной воде привести меня в чувство. У меня есть еще минута побыть наедине с собой, пока командир не посчитает, что я трачу слишком много его времени. Выключаю воду и смотрю на свое отражение. На скуле алеет синяк – я получила его сегодня утром, когда неудачно споткнулась на ступеньках. Скорее всего он скоро потемнеет и приобретет более выраженную форму. Мне не привыкать к различного рода травмам. Думаю, я просто с ними смирилась. Боль – нечто неизбежное, привычное. Я научилась стискивать зубы и терпеть. Научилась подавлять в себе всхлипы. Перестала плакать. Совсем. Даже когда хочется. Перевожу взгляд на короткие темные волосы до плеч. Мне, как и другим девушкам, стригут их одинаково. Только членам Совета можно носить другие прически. Но мне все равно, это всего лишь волосы. Из крана капает вода. Мне пора выходить, но я мешкаю. Большинство людей боится остаться одни – я не из их числа. Одиночество мне приятно. Оно не отнимает много ресурсов. Если бы те девочки повторили свои угрозы, я бы уже на это не повелась. В итоге-то я осталась одна, только с синяками и ссадинами по всей спине. – Эй, твое время закончилось! Дверь распахивается, и в маленькую комнату входит командир. Я послушно склоняю голову и шагаю на выход. От вида плети я перестала вздрагивать еще в детстве, когда нас прилюдно били за любые проступки. Сейчас нужно что-то похлеще, чтобы меня действительно испугать. Или все дело в таблетках. Командин провожает меня недовольным взглядом до самой столовой, оставаясь на месте. Я знаю, что он следит. Чувствую это. И я уже привыкла. Пробираясь к выдаче еды, я случайно наталкиваюсь на каких-то парней. Они меня даже не замечают. Хрупкая, маленькая, неуклюжая. И что с меня взять? Меня такая позиция вполне устраивает. И все же я бы не сказала, что совсем безнадежна. Мандарины я все же тогда достала. Беру поднос справа от себя и накладываю привычную еду: куриный суп, картофельное пюре с фасолью и котлетами, две булочки белого и черного хлеба, яблочный сок. Иногда нам дают кофе или какао, но это редко. Кормят в низинах неплохо, грех жаловаться. Правда, вся еда холодная, будто только достали из холодильника, а еще часто недосоленная, и соли с сахаром нам не выдают, но я уже привыкла. Я приближаюсь к стойке, где находится главное блюдо – маленький пластиковый стаканчик с тремя разными таблетками. Их принимает каждый. Нам говорят, что это для поддержания иммунитета. Но я видела людей, которые пропускали прием. Им было очень плохо. Вряд ли обычные витамины способны сделать такое, точнее, их резкое отсутствие в рационе. Кроме того, этих людей наказывали. Наверняка. Я стараюсь об этом не думать и просто кладу чашечку размером с колпачок от какого-то ополаскивателя на свой поднос. – Палец, – монотонно произносит девушка за стойкой. Протягиваю указательный палец. Это обязательная процедура. В обед мы должны отметиться кровью о приеме таблеток. Наверное, нас проверяют. Один парень, демонстративно пропустивший процедуру, так и не появился снова. Об этом ничего не говорили, но вряд ли для него все закончилось хорошо. Мы едим в большом зале. В приюте от других сирот я слышала, что столовые принято делать в светлых тонах, но вокруг меня неизменно черная плитка и такой же пол, только деревянный. По правде говоря, я не всегда ела здесь. Когда жила в приюте, нас кормили в отдельной комнате, но она тоже была темной, однако не такой, как эта. Я проглатываю суп, упорно смотря в тарелку. Затем беру таблетки в ладонь и запиваю их соком. Перед глазами небольшая дымка. Думаю, это из-за особенности низин – воздух слишком затхлый, вентиляционных отверстий явно не хватает. Откусываю кусок белого хлеба и приступаю к картофельному пюре. Рядом со мной обычно никто не садится. Все знают, что я на плохом счету у командира, поэтому сторонятся. Друзей у меня нет. Но опять же, одной мне быть вполне себе нормально. Я просто не знаю, как иначе. Другие сбиваются в группки. Те парни, что были сегодня со мной на очистке, сидят в углу зала и о чем-то переговариваются, изредка поглядывая на меня. Это не беспокоит, но немного нервирует. Чистку мы проводим довольно часто. В низинах полно людей, которые цепляются за свою прошлую жизнь в обход правилам. Их вещи, которые они сохранили у себя с поверхности, сжигают в их же комнатах вместе со всеми остальными, а самих преступников казнят. Раньше их выводили из низин и расстреливали вдалеке от толпы. Потом приняли решение устраивать публичные казни. И преступлений стало гораздо меньше. На каждую чистку назначаются свои командиры, контролирующие уборку. Наша задача, как самых низших – разгрести пепел и убрать мусор. Затем помещение перекрашивают, после чего в него поселяют других людей. В таких комнатах запах горелого остается навсегда. Я знаю это, потому как сама живу в подобной. Мне ее выделили сразу после приюта. Вместе со мной там живут еще две девушки, но мы с ними практически не пересекаемся, только когда идем спать. И меня это вполне устраивает. Я замечаю еще один косой взгляд и нарочно смотрю в ответ, пока любопытные глаза за крайним столом не сдаются. Это не беспокоит, но раздражает. Я не знаю, чем я так не угодила командирам, из-за чего отношение у всех ко мне такое неприятное. Быть может, дело в моем положении – младенцем меня оставили у двери приюта в низинах, я никогда не видела солнца. На этом все. Дальше помню только нескончаемую вереницу боли, приучившую меня терпеть. После приюта многие пошли работать в охрану или на кухню. Меня не допустили ни до того, ни до другого. Несмотря на темное будущее, я все же стараюсь быть стойкой. А что еще делать в низинах? Бесконечная череда мрака, холода и сырости. Отказавшись от всего, что раньше вызывало эмоции, люди погрузились в такое отчаяние, что забыли о том, что они все еще живы. Котлета жесткая и сухая, но я старательно запихиваю в себя еду, ведь больше нас не покормят. Только завтрак и обед. Большие белые часы говорят о том, что скоро продолжится рабочий день. Нас теми же группами отправят на чистку. Я запиваю водой пресную пищу и хмурюсь. Командир направляется строго ко мне. Что я опять натворила?