Часть.

И в один момент он запел... Стерся в памяти адрес и номер с тех пор, Но я помню чулан и неприятную боль, Старушку, живущую в двух кварталах, И как Дадли впервые ударил меня, Как толкнул в ту речку, что была за холмом. Я помню, как вставал и просил обо всём, И как, вновь доверяя, он меня предавал. И как тетя и дядя впервые тогда Накричали, избили, но не помню за что. Помню, как плакал в чулане своём И молча молил о прощении чужом. Помню, как моросило, а я шел по-пешком. Это было в Лондоне — значит, было давно. Это было в Литтл Уингинге — значит, было во сне. Сон украсть не под силу, он останется мне. Помню, как расцветало, а я шел босиком. Это было в Берлине — значит, было давно. Это было в Микке — значит, было во сне. Сон украсть не под силу, он останется мне... Обливиэйт! И как будто теперь не покупал я билет — Своего уже нет, и своих уже нет. Больше не с кем поговорить о прошлом своём, И пою я теперь на другом языке. Мне говорили, что бесполезно кричать. Мне говорили, что бесполезно молчать. Мне открыли тот замок, и забыл я то, Что изначально меня туда привело. Говорили они мне, что бесполезно молчать, Но я знаю и то, что они все молчат. Помню... ОБЛИВИЭЙТ! Больше никто и ничто не услышит меня... — Раздался голос в гробовой тишине.