Часть 1

— Нет, и всё же, скажи на милость… ты совсем глупый? Твое тело вообще приспособлено к таким температурам? — Милая, прошу тебя, не начинай снова этот разговор. Вообще-то это ты поехала со мной. Тебя никто не просил устраивать благотворительный концерт в таком месте. И я, в отличие от тебя, не заболею. — Ах так! Даже не мечтай о том, чтобы лечь со мной в кровать, понял? Ты же как ледышка будешь. Или будешь греться у обогревателя. — Ты точно смерти моей хочешь. Представляешь, сколько мне придется отвалить деньжат за починку моего корпуса, если я буду так играться с температурами? Больно надо мне так тратиться из-за твоих прихотей! — Что ты сказал?! Раздосадованная Робин внезапно остановилась, разворачиваясь и глядя на Бутхилла своими яркими изумрудами. Холод в них мог посоревноваться с окружающей температурой и определенно победить. Но, черт, до чего же очаровательно она топнула ножкой, подняв голову, укутанную в теплую шапку с белым помпоном. Ее крылышки трепетали под длинным шарфом, а сама она внезапно присела, взяв горстку снега. Быстро, словно она всю жизнь не росла в самых теплых местах, она скатала снежный шарик своими облаченными в сиреневые варежки ручками и запустила его прямо в лицо Бутхиллу. В последнее время их отношения обрели накал. Причин этому было много. Начнем с того, что после всех событий, произошедших на Пенаконии, Робин стала еще более замкнутой, чем раньше. Казалось бы, теперь ее ничего не ограничивало, железные прутья ее клетки обломались с треском, давая ей полную свободу, но она и подумать не могла, что ценой этому станет исчезновение брата. И пусть какая-то ее часть была спокойна, зная, что он больше не находится под стражей, и он волен искать свой собственный путь, на сердце у нее было неспокойно. Следующим моментом стало то, что ни Бутхилл, ни Робин не собираются топтаться на месте. Их отношения изначально были сплошной неопределенностью: он — галактический рейнджер, преследующий собственные цели, она — восходящая звезда, гастролирующая по всей галактике. Последние дни на Пенаконии, Родине самой Робин, должны были пройти спокойно, с приятным чувством единения с родным местом, но вышло то, что вышло. И вместе с этим у нее было достаточно переживаний. Даже некогда уютный и любимый уголок галактики оказался местом, из которого хочется сбежать. Бутхилл же изначально знал, что задерживаться на Пенаконии не будет. Но от этого ему тоже было не легче. По крайней мере, он собрал достаточное количество информации, чтобы поставить себе новую точку в его бесконечных странствиях — Ярило-VI. Узнав, что в Белобоге было заключено соглашение с КММ, новая цель выстроилась моментально. И кто бы мог подумать, что Робин, узнав от Первопроходцев, что планета открыта для остальных, захочет устроить там благотворительный концерт и отправиться вместе с ним. Ему эта затея не нравилась по нескольким причинам. Первая и самая очевидная — он не сможет полноценно окунуться в работу, если она будет рядом. Да, Робин не глупая и прекрасно знает, чем занимается Бутхилл, но это не означало, что от этого ему будет проще проявлять жестокость, к которой он слишком привык. Потому что находясь рядом с ней, эта самая жестокость значительно подавлялась, вынося наружу новые его стороны, гораздо более мягкие и трепетные, на которые он даже не знал, что способен. Вторая — какая-то очень темная его часть рассчитывала, что покинув Пенаконию, ему будет проще отвлечься от этих самых теплых чувств, что вспыхнули в нем не маленькой искрой, а полноценным пожаром. Он знал, что чувства будут ему мешать, знал, что они не принесут ему цели никакой пользы. И хоть его это убивало внутри, он понимал, что нужно действовать по методу пластыря — оторвать сразу и потерпеть, нежели медленно растягивать боль, пытаясь отказаться от горячо любимого человека. Ну, и третья причина — как он может сконцентрироваться на работе, когда нездоровое чувство защиты его драгоценности стало для него не меньшим приоритетом? Как он может оставить ее одну на чужой планете, о которой не знает ничего, кроме климатических условий и населения, возросшему за счет рабочей силы КММ? Боже, столько проблем. И сейчас, получив от своей, как оказалось, не такой уж хрупкой принцессы снежком, молча выжидая, пока липкая и мокрая субстанция, раньше неизвестная ему, отвалится с его лица, он делает глубокий вдох, пытаясь совладать с возрастающим раздражением. И, кажется, кто-то говорил ему про отсчет. Точно, Бутхилл, посчитай до десяти, если не сработает, можно и до двадцати. Раз, два, три, четыре… Нет, какого черта?! — Слышь! Ты ничего не попутала?! Он делает шаг вперед, хватая ее за запястье и нависая над ней. Мишени в его глазах угрожающе уставились в ее все еще полыхающие изумруды. Но вместо того, чтобы извиниться, как он этого ждал, она вырывает свою руку из его крепкой хватки. Следующий снежный ком оказывается у него за шиворотом. Внезапный холод, пробежавший по задней части его шеи, заставил Бутхилла дернуться, оттягивая края его куртки, чтобы снег выпал через низ. Стоило ему повернуться обратно на Робин, и в ее глазах уже не было такого холода. Лишь упрямство, поджатые и одновременно с этим надутые губки. Не успел он и слова сказать, как она сорвалась с места, убегая куда-то за угол здания. Простояв в немом шоке еще пару секунд, Бутхилл помчался за ней. И наблюдая за тем, как она неловко скользит по замерзшему тротуару, на его лице расплывается хищная ухмылка, а сама Робин, будучи в детском восторге, ни на секунду не останавливается, петляя по совершенно незнакомым улицам, которые с каждым поворотом ведут ее все ниже и ниже. Бутхилл в свою очередь не думает, просто бежит следом, крича ей вслед какие-то безобидные угрозы по типу: «Даже не думай останавливаться, иначе пожалеешь, что когда-то связалась со мной», а она смеется в ответ, не думая тратить кислород на бесполезные фразы. Она останавливается лишь тогда, когда горло начинает беспощадно раздирать от резких вдохов холодного воздуха. А горло ей нужно жалеть, все-таки, завтра ей давать концерт. Бутхилл почти врезается в нее, но вовремя хватает ее за предплечье, потянув ее на себя, заставляя ее уткнуться в объемы его пуховика. «Зачем ему пуховик? Разве он мерзнет?» — думается ей, пока она пытается отдышаться, чуть дрожа от тепла его дыхания на ее едва приоткрытом участке шеи. — Прости. Мне не стоило срываться на тебе, — шепчет он ей в совершенно непривычной для него манере. Еще пару минут назад он был почти взбешен. Что же изменилось? И прежде, чем Робин успевает извиниться в ответ, он продолжает, шепча ей в чувствительную шею, — И за это прости. — Что? Последним, что увидела Робин — был хитрый блеск в глазах Бутхилла, после чего одним движением он схватил второй рукой ее за талию, мягко бросая ее легкое тело в ближайший сугроб. Она вскрикивает, выныривая из сугроба с широко распахнутыми глазами. На густых ресницах блестят снежинки, а щеки ее такие раскрасневшиеся, что никаких румян ей не нужно. А Бутхилл смеется, смеется так громко, что проходящие мимо люди оборачиваются, пытаясь распознать источник шума. Робин хмурится, ворчит что-то по типу: «Каков наглец! А ну иди сюда!», и пытается схватить его за руку, чтобы затащить его к себе в сугроб. Но он уворачивается, смеясь еще сильнее, с удовольствием наблюдая за тем, как из кучи снега торчат ее изящные ножки. Кто бы мог подумать, что такая звезда, идеал во всех его смыслах, окажется в таком неловком положении. Разве это не услада для глаз? Робин поднимается с места, отряхивается от снега с нахмуренными бровями, за что получает короткое: «Будешь хмуриться — морщины раньше времени появятся», и хмурится только сильнее, стукнув по металлической груди и морщась от боли в маленьком кулачке. Бутхиллу весело, он притягивает ее к себе и оставляет теплый поцелуй на ее лбу, заставляя маленькие морщинки разгладиться. Робин хочет извиниться за их ссору, но Бутхилл быстро затыкает ее коротким поцелуем, на этот раз в губы. Румянец на ее щеках усиливается. Точно. Ведь здесь, в Белобоге, нет никаких папарацци. Никто не ходит за ней по пятам с камерами и микрофонами, пытаясь засечь каждое ее движение или слово. Никто не пытается взять у нее автограф или сделать совместное фото. Здесь, в месте, где связь с наружным миром только налаживается, нет смысла прятаться по углам или устраивать тайные встречи в отеле. Нет смысла маскироваться. Здесь можно побыть собой и ощутить ту свободу, о которой она мечтала всю жизнь, в полной мере. И она этим обязательно воспользуется. Так что она хватает Бутхилла за локоть, улыбаясь во все тридцать два. Блеск снежинок на ее ресницах не идет ни в какое сравнение с тем, как блестят ее глаза. И Бутхилл даже замирает на секунду, стараясь запечатлеть такую картину в своей памяти, чтобы она укоренилась в его мозге до конца его дней. На подкорках сознания теплится желание видеть лишь такое выражение ее лица. Чтобы ей не приходилось плакать из-за него, чтобы ей не приходилось хмуриться или печалиться. Чтобы ее глаза блестели не от влаги, а от восхищения и детского восторга. Может, можно остаться здесь навсегда? Он не сразу реагирует, когда она тянет его обратно на поверхность. Он скользит по льду с непривычки, почти падает, но вовремя восстанавливает равновесие и длинными шагами поспевает за ее — короткими, но быстрыми. Они покидают переулок, выходят на главную площадь. Гигантская ледяная глыба источает еще больший холод, поэтому Бутхилл намеренно тянет Робин подальше, слушая ее возмущения, которые быстро заканчиваются, когда до нее доходит — он так проявляет заботу, не хочет, чтобы она заболела. Она ведет его по трамвайным линиям, пока он не слышит гудок, знаменующий приближение трамвая, так что ему приходится быстро оттащить ее, громко ругаясь на ее беспечность. А ей все смешно. Ну разве не глупая? Она несколько раз скользит, почти падает, но слишком крепкая хватка железной руки не позволяет ей свалиться и, не дай боже, пораниться. Тротуары становятся еще более скользкими, когда под вечер начинается снегопад. Температура ощутимо падает, изо рта выходит все больше клубочков пара, но Робин упрямо отказывается идти в отель, желая погулять по разбушевавшейся погоде. И разве он может отказать этим глазам? Снегопад усиливается с каждой секундой. Местные жители так и норовят поскорее укрыться в теплых домах и засесть около обогревателей с кружкой горячего чая. Ответственные мамы выбегают на улицу, чтобы остановить рвущихся наружу детей, что отказываются возвращаться домой, собираясь компаниями, чтобы посоревноваться в строительстве самого внушительного снеговика. Бутхилл наблюдает за тем, как Робин помогает какой-то гиперактивной малышке, громко провозглашающей себя главарем какой-то банды и принимающей в свою банду Робин за ее помощь. А та, кажется не против. Бутхилл не думает, что так называемая «банда» принесет Робин какую-то угрозу ее членством, так что с улыбкой отправляется помогать другой девчушке, которая по непонятной для него причине была босиком и строила снеговика на пару с каким-то роботом. Может, это и стало причиной, по которой Бутхилл присоединился именно к ней. Все-таки, поговорить с кем-то, тоже состоящим из проводов и шурупов — невероятная редкость. В соревновании, ожидаемо, побеждают Робин и малышка Хук, потому что Сварогу с его габаритами с трудом удавалось поддерживать аккуратность в своих движениях, и пока Бутхилл подавлял в себе разочарование, девочка, которую, как оказалось, зовут Клара, была совершенно спокойна, успокаивая Сварога и, несмотря на собственную панику, пыталась исправить ситуацию в короткие сроки. Робин была настолько воодушевлена, что соглашалась на каждую «невероятную» идею Хук. Бутхиллу было невероятно трудно сконцентрироваться всякий раз, когда Робин наклонялась, из-за чего края ее короткой розовой куртки обнажали утонченные изгибы ее бедер. Черт, он ведь предупреждал ее, что короткая куртка в такую погоду — очень неразумное решение. Теперь у него был еще один аргумент в свою пользу, хоть он и сомневался, что Робин вообще воспримет это как «аргумент». После оглашения результатов, Хук стремительно умчалась, услышав голос женщины, которую она огласила «Старой Ведьмой». Робин не успела и слова сказать, когда эта самая «Старая Ведьма» подошла к ней, искренне извиняясь за доставленные неудобства, пока сама Робин с неловкой улыбкой отмахивалась, говоря о том, что она прекрасно провела время. И несмотря на свое поражение, наблюдая за такой картиной, Бутхилл понял, что тоже прекрасно провел время. Еще Робин хотела посетить музей, но девочка-подросток с круглыми очками извинилась, говоря о том, что музей скоро закрывается. Бутхилл, если честно, не то чтобы расстроился. Все-таки, кажется, самой Робин больше нравилось на улице, хоть он и переживал о том, чтобы она не замерзла. И когда они только собрались уходить, девчонка остановила их, смотря в свой телефон и оповещая их о том, что скоро начнется маленькое любительское выступление. Теперь Робин совсем не жалела о том, что поход в музей накрылся медным тазом. Постепенно на улицах открывались маленькие деревянные ларьки, которые до этого парочка принимала за своеобразное украшение. С наступлением окончательной темноты, центральная площадь освещалась теплым светом. Маленькие лампочки, уличные фонари, свет из домов вокруг площади. Из ларьков высовывались продавцы, предлагая свои товары: еда, горячие напитки, сувениры, детские игрушки. Бедняжка Робин не успевала сконцентрироваться на ассортименте одного ларька, как ее тут же привлекал другой. Сначала Бутхилл пытался поспевать за ней, пока окончательно не потерял ее из виду, оставшись у домика, источающего запах алкоголя и каких-то специй. Выглядит, как вино, пахнет, как непонятная смесь, но приятная. Убедившись, что градус алкоголя там не настолько высок и попросив продавца долить в его стакан побольше вина, Бутхилл взял два стакана и отправился на поиски Робин. Обнаружил он ее, как и ожидалось, у самой сцены, где она увлеченно разговаривала с высокой блондинкой. Как выяснилось, выступать будет она. Бутхилл не вмешивался в разговор, лишь подал Робин ее напиток, с хитрой улыбкой наблюдал за тем, как расширяются ее глаза, когда она сделала первый глоток, явно не ожидая ощутить алкогольный привкус. Девушка, представившаяся Сервал, увлеченно рассказывала о своей мастерской, которую пара неоднократно проходила во время прогулки, останавливаясь у витрин. Затем Сервал продемонстрировала Робин свою гитару, которую та, чуть наклонившись и снова вызвав у Бутхилла сердечный приступ, рассматривала, боясь даже коснуться. Инструмент выглядел для нее одновременно слишком знакомо и слишком чуждо, что позабавило его владелицу. Но затем Сервал позвали, что означало конец разговора. Робин воодушевленно вернулась к Бутхиллу, и только сейчас он заметил, что ее стаканчик был пуст, а ее глаза приобрели особый, чуть пьяный блеск. Да уж, ему стоило догадаться, что даже такая маленькая концентрация алкоголя окажет на нее действие. — Здесь такие милые люди! Все они так отличаются от всех, кого я встречала… да везде! Представляешь, она не только механик, но еще и музыкант, автор песен и такая харизматичная! А та девочка из музея? Они, оказывается, близкие подруги! Еще Сервал предупредила меня о каком-то торгаше. А еще ее брат Капитан Среброгривых Стражей, они здесь что-то вроде военной силы, если я правильно поняла. А еще они все друзья Первопроходцев, можешь себе представить? Мир так тесен! Мы так мало разговаривали, но я столько всего узнала! Я пригласила их всех на мой завтрашний концерт. Будет так весело… у меня что-то на лице? Я пролила на себя вино? Почему ты так смотришь? «Как?» хотелось бы спросить Бутхиллу, но затем он почувствовал, как его щеки сводит от постоянной улыбки. А затем он ощутил, как под ее стойким взглядом и он сам начинает краснеть пуще прежнего. И дело совсем не в холоде или алкоголе. Просто он никогда не видел ее… такой. Ни в Пенаконии, где они познакомились, ни после всех событий, произошедших в самой Пенаконии. Кажется, даже после их первого поцелуя она не улыбалась ему таким образом. Она выглядела, как само совершенство. Даже в ее розовой куртке, скрывающей хрупкое тельце, в этой глупой шапке с помпоном, с этим шарфом, что абсолютно противозаконно прикрывал ее изящную шею, в этих массивных варежках, прячущих тонкие пальцы. С каждым ее морганием с ее ресниц падали снежинки, оседая на румяных щеках. Ему хотелось бы смахнуть снег с ее щек, но знает, что от его пальцев ей будет холодно, так что от сдерживается. Ее припухлые губки, обычно блестящие какой-нибудь помадой (которая потом размазывалась по его лицу, но этот момент мы опустим), едва потрескались от холода и потому что теперь она не сдерживала желание облизывать их. А ее глаза, Господи, ее глаза… «У меня что-то на лице?» — она еще спрашивает? На ее лице безразмерное счастье. Такое, что Бутхилл никогда не видывал. Такое, что ни одна актриса не изобразит в фильмах, номинированных на вселенские награды. Такое, что невозможно повторить намеренно. Бутхилл открывает рот, чтобы ответить, но внезапно начинается музыка. И вместо ожидаемой гитары, раздается мелодичная игра на фортепиано. И пусть игра не живая (серьезно, никто же не вытащит целое пианино на сцену в чертов снегопад?), но от этого не менее красивая. И вместо ответа, Бутхилл вытягивает руку. — Хочешь потанцевать? Он думал, что ее улыбка не может стать еще шире. Как же он ошибался. Черт, он еще никогда так не ошибался. Она с кивком вкладывает свою руку в его, делая пару шагов назад, откуда разошлись люди, создавая танцпол для таких же безнадежных романтиков. Вот только один факт Бутхилл не учел — он не умеет вальсировать. Да, свои танцевальные навыки он продемонстрировал Робин еще на Пенаконии, но что-то настолько грациозное и плавное как вальс для него всегда оставалось непостижимой задачей. Но Бутхилл старается. Он и правда старается. И Робин это видит, поэтому лишь продолжает улыбаться, вслух тихо отсчитывая и подсказывая ему. — Правая вперед, левая назад. Нет, ты пропустил поворот. Ай! Но она не ругает. Она лишь хихикает, пока Бутхилл безбожно чертыхается, генерируя все больше фраз маяком синестезии, заставляя Робин хихикать еще громче. Она-то каждую фразу припоминает ему, вызывая у него чувство не то стыда, не то гордости. Стыда за глупость, гордости за умение развеселить ее. I want you to know that I'm never leaving 'Cause I'm Mrs. Snow till death we'll be freezing Yeah, you are my home, my home for all seasons So come on, let's go Робин даже не сразу поняла, что наконец-то слышит пение Сервал, которое так хотела услышать все эти… несколько минут? Сейчас она тщательно следила за каждым движением Бутхилла, пока он поражался тому, с какой легкостью ей удается контролировать его, помогая не отдавить ей ноги в ее умилительных угги, и одновременно с этим двигаться настолько идеально, что он по большей части отвлекался лишь на нее, делая все ее старания абсолютно бесполезными. Но ему не было стыдно. Может, лишь самую малость от того, что он испортил ей весь танец. Но пока она улыбается, это не имеет значения. Она сама поднимает его руку, когда приходит ее время сделать прокрут и снова вернуться в его объятия. Он изо всех сил сдерживает желание прижать ее как можно ближе к себе, пока она со звонким смехом чувствовует это и посылает ему такие взгляды, от которых во рту у него пересыхало в жизненной необходимости целовать ее до потери пульса. Выцеловать каждую ее улыбку, каждое ее хихиканье, показать этим дурацким снежинкам, что на ее губах место лишь его губам, ну, может, еще ее помаде, но это его собственнические инстинкты пока что не до конца решили. Let's go below zero and hide from the Sun I love you forever where we'll have some fun Yes, let's hit the North Pole and live happily Please, don't cry, no tears now It's Christmas, baby Он понятия не имеет, о чем поется в песне, хотя, если честно, ему все равно. В эту секунду он не думает ни о цели своего приезда, ни об утренней ссоре, ни о том, что эта поездка слишком короткая. Он думает только о том, что не хочет конца этой песни, о том, что нужно контролировать силы, чтобы не пустить Робин крутиться в другой конец танцпола, устраивая боулинг из людей. Он думает о том, насколько любит этот момент. Насколько любит ее. И, к сожалению, песня заканчивается последними фортепианными нотами. И прежде, чем музыка окончательно стихнет, а толпа разразится аплодисментами, он все-таки притягивает Робин до невозможного близко к себе, зарываясь пальцами в шарф, накрывая им ее затылок, чтобы не морозить ее голову, и наконец-то целует. Целует с отчаянной жаждой, с нетерпением, словно изголодавшись, упиваясь каждым ее удивленным, а затем наслажденным вздохом, когда она буквально тает в его холодных руках, обвивая руки вокруг его шеи и целуя так тепло, насколько это вообще возможно. Этот поцелуй определенно даст фору всем обогревателям Белобога. Его лицо надежно прикрывает Робин от всех остальных снежинок, упрямо показывая им свое превосходство. Бутхилл в жизни не мог подумать, что заревнует к снегу. Даже если он узнал, что такое снег, всего несколько часов назад. Но Робин отстраняется быстрее, чем Бутхиллу хотелось бы. Он почти обиженно дует губы, пока она обреченно вздыхает и объясняет. — Сервал сказала, что целоваться на морозе — плохая затея. Пойдем в отель. Ты же не думал, что я действительно запрещу тебе ложиться ко мне? Теперь пришла его очередь смеяться. Его губы расплываются в самодовольной ухмылке, когда он щелкает Робин по помпону на ее шапке и гордо заявляет. — Я обложил свой пуховик грелками еще в экспрессе. Дань Хэн предупреждал меня. Я изначально не планировал спать где-то помимо твоей кровати. Робин беззлобно фыркает и закатывает глаза. У нее не получается выглядеть недовольной, как бы она ни старалась. Она машет Сервал на прощание, после чего, не отпуская Бутхилла, поспешно тянет его в сторону отеля. А он идет за ней, словно дразня ее, своим неторопливым шагом. Он определенно забудет о том, чтобы отрывать пластырь резким движением. К черту. Смена планов. Белобог будет тем местом, которое он отложит в своей памяти, как место, сделавшее Робин счастливой. Может, когда-нибудь он построит здесь дом, только для нее, чтобы видеть это выражение ее лица до конца их дней. И тогда счастливы будут они оба, пройдя этот напряженный этап их отношений и забывая о нем, как о страшном сне.