Искорка

Холодный ветер гудел в ущельях, завывая в такт шагам Ивара. Он шел, не разжимая пальцев на луке, чья тетива впивалась в ладонь как напоминание: «ты не смог защитить ее». Ильва. Ее смех когда-то наполнял долины светом, а теперь лишь эхом звенел в его черепе. «Монстр приближается, и его тень пожирает надежду, мечты и мой день…» Ее голос. Всегда за спиной, всегда чуть тише ветра. Ивар не оборачивался — знал, что увидит лишь пустоту. Но иногда, в промежутке между сном и явью, она представала перед глазами: в платье, с косами, в которых еще не запеклась кровь. «Стреляй, брат!» — кричала она когда-то, когда он учился попадать в отметины на деревьях. Теперь он целился в тени… Ту ночь он помнил обрывками: запах гари, крик Ильвы, обрубленный на полуслове, и ее тело… Боги, это тело. Окровавленный живот, пальцы, сломаные в попытке отбиться, и лицо — все еще прекрасное, даже в смерти. Убийца оставил на нем следы зубов. Ивар искал его долгое время, но каждый раз натыкался на уродливое молчание, на ненавистное усмехающееся лицо с листовки. Каждый день он спотыкался о свой гнев, забитый где-то в недрах души выдержкой и стальным характером, пока ни один след не вел к убийце. «…Но я буду петь, пока в груди есть моя искорка. Буду петь, пока не погаснет моя искорка» Песня Ильвы преследовала его. В ней не было магии — только ее голос, упрямый и нежный, как тогда, когда она настояла, что поедет с ним к берсеркам, уговаривала, что с братом ей нечего страшиться… Теперь эти слова жгли, как упрек. Но даже в дни великого отчаяния Ивар не позволял своим эмоциям взять верх. Он будто копил их для встречи с тем, кто отнял последнюю нить, что связывала с умением быть живым. — Ты ищешь не его, а свою смерть, — сказал старик в одной из таверн, скривив лицо, изрезанное морщинами, как карта бесплодных земель. — Где он? — Ивар приставил клинок к его горлу. — Оставь пьяницу, — тяжёлая ладонь Оддманда врезалась в плечо товарища. — Я помогу тебе, как и обещал… Но слова лишь стали очередной искрой, распаляющей внутри животную ярость. Он направлял ту на борьбу с хтонью. В каждом драугре и нёкке Ивар видел бородатое, искажённое тëмной синевой лицо, что являлось ему во снах и забирало вновь и вновь сестру. Она никогда не касалась брата в кошмарах, только неуловимой тенью исчезала, стоило ему подойти ближе. Ильва вновь явилась той ночью. Впервые коснулась его руки, обжигая призрачными пальцами кожу. — Он рядом, — прошептала, указывая на север. — Он смеется… Ивар бежал, пока не рухнул на колени в долине, где скалы сжимали небо в каменные тиски. И увидел его. Убийца стоял на утесе, залитом лунным светом. Высокий, с плечами, покрытыми шрамами-узорами, будто кто-то вырезал на них тайный язык. Его глаза — да, угольки, горящие яростью, которую Ивар узнал бы в тысяче жизней. — Ильва пела твою глупую песню, когда я рвал ее! — его голос ударил в грудину, как молот. Тетива взвыла. Стрела вонзилась в скалу — убийца исчез. Ивар взобрался на утес, но нашел лишь клочок шкуры, пахнущий кровью и дымом. — Почему?! — он орал в ночь, пока горло не онемело. — Почему ты показываешься, но не даешь себя убить?! Ветер принес ответ — новый куплет, которого раньше не было: «Монстр теперь носит твое лицо, Но я спою его теням. Даже если искорка станет слезой…» Он не дал ей допеть, пнув камень ногой, и тот пролетел сквозь прозрачную тень. Глаза Ивара распахнулись резко, он огляделся: снова поляна, на которой провалился в дрёму. Костер трещал, выгрызая из тьмы клочок тепла. Ивар сидел, прислонившись к бревну, его лук валялся в грязи, тетива порвана в последней схватке. Руки дрожали — не от усталости, а оттого, что внутри всё сжалось в комок колючей проволоки. Он медленно опустил голову на сырое дерево, ощущая, как шрам на виске прилипает к коре. И тогда уже не во сне появилась она. Сначала — запах полыни, потом — легкий холодок на шее. Ильва прилегла рядом, положив голову так, чтобы их виски почти соприкасались. Ее волосы, светлые даже в темноте, струились по бревну, как ручьи лунного света. — Сколько можно молчать, брат? — прошептала она. Не голосом — мыслью, которая впилась в мозг, как шип. Он закрыл глаза, сжав зубы. — Уйди. Ты ненастоящая. — Настоящая ли я, когда пою? Настоящий ли мой убийца, когда является тебе в каждом драугре? — еë пальцы, невесомые и ледяные, коснулись его скулы. — Ты превратил меня в проклятие. — Ты умерла. Я не смог… — мысль разбилась, не дойдя до конца. — Не смог убить его? Или не смог умереть вместо меня? Ивар дернулся, словно от удара. Глаза открылись — Ильва смотрела на него, и в еë взгляде не было упрека. Только грусть, глубже океанов. — Он взял всё, — хрипло выдавил Ивар. — Твою жизнь. Мой разум. Даже твою песню… — Песню он не забрал, — она тронула его губы призрачной ладонью. — Ты сам отдал ее, заменив стрелами. Слеза прожгла кожу, как раскаленная игла. Он резко вздохнул, пытаясь сдержать дрожь, но вторая скатилась по щеке, оставив за собой тропу огня. — Я ненавижу его, — голос разломился пополам. — Но больше ненавижу себя. Потому что… — …потому что жив, — закончила Ильва. — А я — нет. Ивар зарычал, вцепившись в бревно, словно мог вырвать из него ответ. — Так что мне делать? Скажи! — в нем не осталось ни капли самообладания, ни капли той силы, что столько времени сдерживала внутри неуёмный яростный рев. — Перестань стрелять в призраков, — еë рука скользнула к его груди, туда, где когда-то билось сердце, а теперь глухо стучал камень. — Начни слушать. Даже если услышишь только тишину. Она начала исчезать, волосы таяли в темноте. Ивар рванул вперед, схватив воздух: — Не уходи! Я… я не смогу… — Сможешь, — последний шепот смешался с треском костра. — Спой за меня. Хотя бы раз. Ивар остался один. То ли слезы, то ли потоки крови из ран текли сами, беззвучно, растворяясь в мокром снегу. Где-то вдали завыл драугр, но Ивар не двинулся. Впервые за годы его пальцы сжали не тетиву, а собственные колени, а губы шевельнулись, выцарапывая слова, которые он запрещал себе помнить: — Монстр приближается… — голос сорвался на хрип, — и его тень пожирает надежду… Костер погас. Но где-то внутри, под грудой ярости, дрогнула искорка.