Шаг навстречу.

Мимо, слившись в одно тёмное, холодное пятно, плыл пейзаж. Стук колёс поезда отдавался на старой, кое-как, наспех положенной дороге, которую восстанавливали бесчисленное множество раз. Поезд – огромная машина, скрипя металлом, медленно тащился по зимнему пейзажу, увозя к краю света измученные войной души. За окном мелькали белесые, похожие на призрачные обрывки тумана, пейзажи, стёртые войной до неразличимости. Лицо Кёнига, изборожденное морщинами, глубокими, как русла высохших рек, отражало тоску, застывшую в сердце тяжелее пушечного ядра. Контузия отняла у него больше, чем зрение. Она отобрала способность видеть будущее, оставив лишь горькую память о прошлом. Демобилизация – это не освобождение, а приговор. Приговор к жизни без войны, но с войной внутри. Он испытывал отвращение к себе, к своей слабости, к тому, что в тот роковой момент позволил отвернуться и получить ранения, позволив своему отряду погибнуть таким глупым образом. Хотя на войне все умирали глупо, – думал он. Сама идея войны была глупа. Весь этот цирк, напускное величие их лидера, чьё эго было раздуто жаждой захватить побольше вражеской земли… Он был ублюдком, не считающимся с человеческими жизнями. «Да что уж говорить, я сам не лучше», – усмехнулся Кёниг, вытирая пот с лица, скрытого маской. Под его командованием, как подполковника, погибло столько людей – от зелёных юнцов до бывалых, повидавших жизнь, матерых волков. Но все эти ужасы, смерти и ненависть народов заслонял один лучик света… Он возвращался домой, в ту спокойную деревенскую глушь, где ждала его Эбигейл, его солнце, его свет в темноте окопной жизни. Домой, где рассветы были не алыми от крови, а нежными, розовыми, домой, где его маленький сын делал первые шаги. Он мечтал обнять их, свою семью, свою надежду, свою опору в этом мире – единственное, что заставляло его цепляться за остатки того человека, которым он был когда-то. Неожиданно, даже для самого себя, пульс участился, а на лице, непроизвольно, криво расплылась улыбка – лишь при воспоминании о тех зелёных глазах, в которых он обожал теряться, в которых он обожал тонуть. Мышцы его лица ныли от забытых ощущений, он не часто улыбался, если вообще улыбался… Но сама мысль о любимой, той, которая всегда хранила его сердце, как нечто ценное и хрупкое, как то, что нужно беречь, заставляла улыбаться, даже сквозь боль. Где-то в глубине зашевелилось нетерпение, совсем не свойственное его обычному холодному, стальному, требовательному к беспрекословному подчинению облику. Он заерзал на месте, как нетерпеливый ребёнок. Его руки чесались и теребили ремешок сумки у него на коленях. Он так скучал по ней… Он хотел обнять своего сына – Рафаэля, смышлёного мальчика, который в свои два годика бегал за мамой хвостиком. Мальчик был таким сообразительным, таким милым, таким хорошим, как описывала его Эбигейл в своих письмах, которые Кёниг перечитывал каждый раз, когда скучал (а скучал он всегда). Ни разу не видя своего ребёнка, лишь представляя его по описанию жены, он уже любил малыша каждой частичкой себя. Ему была невыносима мысль, что он потерял два года жизни своего сына, находясь вдали от него, что мальчик ни разу не видел своего отца. «Вся эта глупая война», – проворчал он себе под нос, посматривая на маленького плюшевого медведя, который был упакован в красивую, хоть и дешёвую обёртку. Сам медведь представлял собой потрепанное, небрежно сшитое существо, но Кёнигу он показался невероятно милым, напоминая о том, как Эби постоянно собирала всякие сломанные вещи и давала им вторую жизнь. Прям как и он— сломаная вещь. Вскоре вдали замаячила старая, обветшалая железнодорожная станция, повидавшая лучшие времена, а следом вырисовался и сам перрон – безликий и унылый. Пассажиры поезда засуетились, собирая жалкие пожитки и готовясь к высадке. В вагон вошла молодая девушка – контролер. Её униформа, хоть и потрёпанная, но безупречно чистая, свидетельствовала о тщательном уходе – девушка явно следила за своим внешним видом, невзирая на окружающую действительность. — «Поезд приближается к станции «Великая», — раздался её голос, словно эхо в пустом пространстве вагона. — «Просим всех пассажиров проверить свои вещи.» Станция неумолимо приближалась. Кёниг, с характерным кряхтением, поднялся со своего места, привлекая к себе всеобщее внимание. Мурашки пробежали по его коже – он чувствовал на себе тяжесть взглядов, осуждение, жалость, безразличие… целую гамму человеческих эмоций, словно вторую кожу. Он ощутил тот самый знакомый приступ паники, тошнотворную волну социофобии. Однако, быстро отбросив эти мысли, он расправил плечи, закинул рюкзак за спину и встретился взглядом с бортпроводницей. Девушка опешила, увидев перед собой такую громадину, но тут же натянула профессиональную улыбку. – «Сэр, поезд тормозит, и это может быть опасно. Пожалуйста, займите своё место. Я сообщу, когда можно будет готовиться к выходу.» Первая мысль Кёнига – послать её куда подальше. Неужели эта… потаскуха будет указывать ему, что делать? Он глубоко вздохнул, чувствуя на себе взгляды, словно цепкие щупальца, и кивнул. Развернувшись, он грузно опустился на сиденье. Внутри всё клокотало, требовало выхода, воздуха, свободы от этой душной, тесной килькиной банки. Ему был нужен воздух. Прямо сейчас. Секунды тянулись мучительно долго, когда поезд затормозил и остановился у перрона. Быстро поднявшись и расталкивая других пассажиров, словно кегли, Кёниг направился к выходу. Сейчас ему было плевать на взгляды, крики негодования и оскорбления, которые летили в его сторону. Ему просто нужен воздух. И тишина. Выйдя из вагона Кёниг вдохнул зимний воздух в полную грудь. Под маской расплылась довольная ухмылка, когда вдали он увидел автобусную остановку. Как бы ему не хотелось поскорее оказаться дома, в объятиях своей любимой, ему предстояло еще долгое путешествие в 2 дня. Ему нужно было добираться на автобусах, попутках, а где-то даже идти пешком, но все эти испытания меркли, перед его желанием, поскорее раствориться в объятиях Эбигейл. Мысли о ней, пронзили его, словно луч света в темнице. Её образ – единственное убежище от этого нескончаемого потока чужих взглядов, от этого удушливого одиночества. Он мысленно уже растворялся в объятиях Эбигейл, и все тяготы пути меркли перед этим вожделенным мгновением Быстрым шагами сокрощая расстояние, он подошел к первому попавшимуся автобусу, даже не задумываясь о мерках приличия, приподнялся на платформе автобуса и крикнул, — «Эй! Есть кто?» Секунда – и позади раздался хриплый, грубый голос, пропитанный нескрываемым раздражением. Кёниг напрягся, резко обернувшись. Перед ним стоял мужчина средних лет, лицо его изборождено сетью усталых морщин. В губах тлела папироса, дым которой, проникая под маску подполковника, вызывая у того непроизвольное морщение и слезы на глазах. Поза водителя говорила о хронической усталости, но глаза… глаза оставались нетронутыми временем – тёмные, глубокие, словно бездонные колодцы, они прожигали Кёнига насквозь, заставляя его невольно поежиться. — «У вас есть дело ко мне, господин офицер?» — голос водителя был лишён всякой приветливости, и причины тому были очевидны. Он выдохнул сигаретный дым, который снова проник под маску вызывая неконтролируемый кашель, –«Чёрт бы его побрал», — подумал Кёниг махая рукой перед собой и пытаясь откашляться. Наконец-то, восстановив дыхание и кинув не удобрительный взгляд на мужчину, Кёниг собрался с силами, вздохнул и, надев маску холодного профессионализма, ответил: — «Э-э, да. Мне нужно доехать до села «Мариново», — он кивнул в сторону развалины, отдалённо напоминавшей автобус. —«Я доберусь туда на этом… транспорте?» — «Мариново?» — протянул водитель, игнорируя острый, обвиняющий взгляд подполковника. Беззаботное безразличие сочилось из каждого слова, словно мёд из потрескавшейся соты. — «Сегодня, дружок, не судьба. Не хочу. Обратно ехать — лишние километры, бензин дорожает. Два часа подождёшь – поедем». Кровь стыла в жилах Кёнига от холода и ярости. Он живо представил себе водителя, укутанного в тепле кабины, потягивающего горячий чай, в то время как сам подполковник мёрзнет на продуваемой ветром остановке, словно забытый всемт пёс. Гнев накатывал волнами, но Кёниг сдерживал себя, стискивая кулаки, стараясь не выдать бушующего внутри урагана. — «Что значит, "не судьба"? Ты зачем здесь сидишь, если я два часа должен ждать?! Ты думаешь, я другого не найду?» Слова, казалось, должны были возыметь хоть какое-то действие, но водитель лишь усмехнулся, закатил глаза и, развернувшись, направился к автобусу. — «Оу? Ну, если найдёшь ещё кого-нибудь, кто хоть отдалённо туда едет, то сообщи мне обязательно, хорошо?» — рассмеялся он, залезая в кабину. Кёниг подавился от возмущения. Он зарычал, подошёл к автобусу и с силой ударил кулаком по ржавой обшивке, оставив заметную вмятину. — «Ты сукин сын! Ты знаешь, с кем разговариваешь?! Ты поедешь сейчас же! Это приказ!» — Кёниг не мог больше сдерживая свое негодование, которое заствляло его в буквальном смысле кипеть, как внутри, так и снаружи. Он просто хотел уехать отсюда. Но водителя, похоже, это лишь позабавило. Тот нахмурился. — «Эй, веди себя прилично. Я не еду, потому что погода не лётная. Маршрут большой, я не хочу возвращаться в метель и темноте домой…», — начал объяснять водитель, но Кёниг грубо перебил его. — «Мне плевать на твои отговорки! У тебя работа, так выполняй её!» Он грубо влез в салон, игнорируя вопли водителя. Рюкзак швырнул на сиденье, сел, и скрестив руки на груди, уставился на водителя пронизывающим взглядом. Маска скрывала большую часть его лица, но глаза – холодные, голубые, словно ледяные осколки – пронзали насквозь. Голос был ледяным, с ехидной ноткой победы. — «Трогайся».