6. Воротник рыжей дубленки

Солнечным декабрьским утром шоколадный внедорожник подъехал к воротам кампуса. Водитель убрал чемодан в багажник, и Руфь беззаботно запрыгнула на заднее сиденье. Чего она не ожидала, так это увидеть женщину в серебристой шубке. Руфь поставила рюкзак рядом с сумочкой из крокодильей кожи. — Мама? — Привет. Я на пару дней в столице, подумала, что мы могли бы… — Я в пять на стрижку записана. — Георг сказал, вы завтра приглашены к Кауфманам… Вот, значит, какая фамилия у Якова и седой леди. Похоже, им предстоит не просто семейный обед, а настоящий важный прием. Отвратительно! — Да, — Руфь посмотрела на блестящие черные волосы матери, на крупные, но не вычурные серьги с голубым жемчугом у нее в ушах и безупречный бежевый маникюр. — Может быть, поможешь мне купить платье, например? — Конечно. В четыре зайду за тобой, успеем еще и съесть что-нибудь вкусное. Русь осторожно рассматривала мать. Прошлый раз они виделись почти полгода назад. Они вообще нечасто виделись. Родители не были разведены, просто не жили вместе последние двенадцать лет. Брак, организованный их семьями, привел к рождению Руфи — единственного выжившего ребенка из трех. Георг Боннер и Оливия Моор проиграли в генетической лотерее какой-то важный фермент. После потери третьей беременности на позднем сроке мать оставила Руфь отцу и уехала в Халифат строить красивые здания на берегу моря. — Как учеба? Нравится на кампусе? — Тут очень много всего происходит, — улыбнулась Руфь, — очень много! Похоже, что отец не рассказывал ей ни о травме, ни о вчерашнем приключении в полиции, и Руфь не могла быть ему сильнее благодарна. Она любила Оливию и иногда скучала по ней, ездила на школьных каникулах в ее виллу на побережье, но настоящей близости между ними, конечно, не было. — Оли не останется на обед? — спросил отец, когда Руфь помахала матери рукой на пороге дома. — Нет, она… Мы вечером пойдем с ней по магазинам. — Понятно. Карие глаза отца отразили зарево воображаемого апокалипсиса. Руфь всегда просила купить ей новые, но такие же, как старые, брюки, водолазки или лоферы в одном и том же магазине, и категорически отказывалась лишний раз ходить туда сама. В этот же раз она отдалась на волю матери и нырнула в залитый светом гирлянд пассаж. Там располагались самые дорогие и известные кафе, модные магазины и автосалоны. Светские дамы тратили деньги на сумки и туфли, а туристы осторожно фотографировали витрины. Салон, куда седая дама записала Руфь, находился на соседней улице, менее ослепительной, но более элегантной. — Мама, на этот салат человек может месяц жить, кажется, — Руфь осторожно переложила гребешок в розовом соусе с места на место. — Детка, я рада, что отец привил тебе бережливость. Это отличное качество, но, поверь, я могу позволить себе иногда сводить родную дочь в красивое кафе. Пробуй! Гребешок оказался восхитительно мягким. Соус идеально балансировал между сладостью и кислотой, и по текстуре напоминал жидкий шелк. Хрустящие овощи и зеленые листья дополняли гастрономический экстаз. — Очень вкусно. Правда. Но тебе стоит попробовать хот-дог с заправки около нашего кампуса, попросить побольше жареного лука и маринованные огурчики. Оливия засмеялась. Стали заметны тонкие морщинки на лице, но из-под маски идеальной красавицы прорезалась человечность. — Следующий раз обязательно. Кстати, детка, что ты хочешь сделать с волосами? — Отрезать, — пожала плечами Руфь. Полгода назад у нее было короткое каре, теперь все отросло и выглядело не всегда опрятно. Руфь завязывала маленький хвостик, чтобы волосы не лезли в глаза, но в идеале ей хотелось короткую стрижку. Такую, чтобы густые медные волосы хорошо выглядели без сложной укладки. — Расскажите о себе! — волшебный мастер седой леди усадил Руфь в кресло перед зеркалом, но вместо того, чтобы накинуть ей на плечи пелерину, принес бокал розового лимонада. — Я… — Мисс Боннер, именно вы! Сложный вопрос. Что именно нужно рассказать? Руфь начала со спорта. Больше всего ей нравились фехтование и конкур, но плавание и бег дают чувство полета. Нейронные сети завораживают ее больше, чем человеческий мозг, тем более быть медиком очень сложно, а математика ей дается легко. Она единственный ребенок в семье, и хотела бы больше общаться с кузенами, но все разъехались на учебу. У нее самый лучший отец и самая красивая мама, и… — Спасибо, мисс Боннер. Идемте, помоем волосы. — Не хочу отращивать, — поспешила сказать Руфь и расплылась в улыбке при первых уверенных взмахах ножниц. — Ни в коем случае! Новая стрижка делала ее голову похожей на рыжий шарик. Крупные кольца, которые раньше настойчиво просили их выпрямить, наконец-то ложились как надо. Руфь крутилась перед зеркалом. Оливия смахивала слезу. В бутике, словно сошедшем со страниц модного журнала для подростков — Руфь видела такие у Полли и даже читала иногда — консультант с сомнением оглядела тощую девчонку в черной водолазке и синих, точно из школьной формы, брюках. — Вам бы подошло что-то с металлической нитью, — сказала она, когда мать пояснила, что они ищут нарядное, но консервативное платье. — Либо есть очень популярный вариант цвета пыльной розы… Она сняла с рейлинга платье с рюшами. — Нет! — отрезала Руфь. — Нет, спасибо. — Детка, тебе бы пошло… — Боннеры не носят розовое, мам! Этот аргумент она придумала на лету, но он сработал. Руфь сама нырнула в лабиринт платьев. Примерила темно-бирюзовый и зеленый шелк, жаккард с белыми и серебряными нитями, даже синий бархат. Не то. Она посмотрела на себя в зеркало. Девушка в синем была симпатичной, но это была не Руфь Боннер. — Вот это! — она помахала вешалкой с черным платьем до колен, расшитым бронзовыми нитями — с плеч ссыпались звезды, по подолу пролетали кометы. — Черное у лица… — Мам, ну, это же мое платье! Оливия вздохнула. К платью добавились бронзовые туфельки, черные ботинки с мягким мехом внутри и маленькая, расшитая бисером сумочка. — Мам, а летом можно будет приехать? — Руфь обняла ее на прощание и не хотела отпускать. — Конечно, можно. Я весной собираюсь на конгресс сюда, хочешь, заеду к тебе на кампус? — Если будет удобно… Как бы Руфь ни хотела встретиться снова, их графики совпадут с вероятностью всего шестьдесят два процента. — Детка, — Оливия заглянула ей в глаза, — послушай. Я знаю, Георг любит тебя, но старые семьи таковы, что интересы клана превыше всего. Пожалуйста, Руфь, не позволяй им сделать с тобой то, что произошло со мной и твоим отцом. Если что, ты всегда можешь сбежать ко мне. — Мам… Ладно. Спасибо за вечер! Поцелуй в щеку, и безупречная красавица в серебристой шубке уехала на черном такси.

***

Родной дом был для Руфи крепостью. Здесь она могла до обеда валяться в пижаме с зайчиками, если утром не было занятий или тренировки. Дома она не носила черные свитера — нет нужды в универсальной броне. И в картину вероятностей предпочитала не заглядывать, потому что дома все имеют право расслабиться. Остаток вечера и утро она провела в библиотеке, и даже завтракать хотела там — сэндвичами и фруктами, но отец все же выгнал в столовую. И только ближе к обеду, за час до назначенного времени, надела новое платье, положила бронзовые туфли в матерчатую сумку "да, пап, как в школу со сменкой" и расчесала волосы. Новая стрижка работала безупречно. В желудке же, напротив, колупалось кислое неприятное ощущение. Руфь не любила ездить в гости. Чопорные порядки старых семей навевали на нее тоску, а тут и седая леди, и неизвестно, кто еще. — Пап, может, я там не нужна? — Эй, — отец постучал пальцем ей по носу, — ты что? Как не нужна? Смотри, какая ты красотка. Будет нормально, я точно знаю, не переживай. — Что за Кауфманы такие? Оказалось, Сэмюэль Кауфман владеет сталепрокатными заводами, а Яков — его младший сын, поздний ребенок. Они вышли из дома, и вдруг вместо шоколадного внедорожника у дверей возникло длинное черное чудовище, за рулем которого сидел Гарольд Роулз. — Добрейший денечек! — он явно наслаждался вождением этой штуковины. — Джордж, давай ко мне, а ты, ребенок, садись назад, там тебе есть компания. — Добрый… — начала Руфь, и увидела, кто сидит сзади, — … день. Терренс Роулз. Зануда, сноб, сексист и просто невыносимый персонаж. Они учились в одной школе. Он был старостой своего класса, лучшим учеником и лично написал на Руфь три докладных за то, что она каталась по перилам, и еще одну, когда застал их с Инессой Лерой на крыше во время урока музыки. — О, привет, — Терренс растянулся на кожаном диване сиденья, — как дела? Сдала экзамены? — Осталось еще два, они после праздников, — холодно ответила Руфь. — У тебя? — Закрыл сессию досрочно. Подумаешь, удивил! Вот если бы он еще на соревнования ездил и занимался чем-то кроме бильярда по выходным, она бы посмотрела! — Ну что, — не унимался Терренс, — готова выходить замуж? Или ты еще маленькая? — За какой муж? — процедила Руфь, а ее уши мгновенно стали горячими. И щеки тоже. — Тебе последней, что ли, скажут? Я так понял, все решено. Не зря же он твой адрес еще осенью усиленно искал … Перегородка отделяла водителя от салона, чтобы пассажиры могли разговаривать без посторонних ушей, поэтому Терренса слышала только Руфь. Вот он, приятель по учебе. Яков тоже юрист? Ужасно. Юрист и приятель Терренса. Недоразумение какое-то. «Не давай себя прочитать» Руфь заставила себя дышать спокойно. Отец не мог так с ней поступить, но вдруг Кауфманы не предлагали ему договорной брак напрямую, вдруг это был их семейный план? Взять и очаровать дочку Георга Боннера. Яков же заранее знал, что она придет на концерт! Знал и высмотрел ее. Как бы еще он рассмотрел невзрачную девчонку в толпе фанаток? — Пап! — она постучала в перегородку. — Пап, открой! Зажужжал моторчик. — Что случилось? — улыбающееся лицо отца выглянуло в образовавшуюся щель. — Я не пойду! — Руфь, ну, что такое? Не веди себя как пятилетний ребенок, пожалуйста. Они уже приехали. Дом Кауфманов находился всего в нескольких километрах от боннеровского. Два этажа, кованый забор, милые балкончики. В окне виднелся массивный подсвечник, в котором пока не горит ни одна свеча — до заката еще два часа. Руфь могла бы войти внутрь, увидеть Якова и все выяснить. Могла бы даже поругаться с ним. Намекнуть лишь выражением лица, что никаких планов на их союз строить не надо. Но сегодня разумная и терпеливая Руфь Боннер просто не хотела идти на важный обед с Роулзами, стальными магнатами и прочими уважаемыми людьми. Она огляделась, сунула отцу в руки сумку с туфлями и побежала со всех ног прочь от дома семьи Кауфман. Отец кричал, чтобы взяла такси и не мерзла на улице. Через пару километров ей стало жарко и стыдно. Руфь вызывала такси, но не вернулась домой. Поехала в центр. Библиотека Парламента была закрыта, зато кафе рядом работало. Она взяла большой капучино с карамельным сиропом и вафлю со взбитыми сливками. Написала извинения отцу — он в ответ почему-то прислал мерцающие сердечки и ржущий смайлик. И странное указание не уходить далеко. «Руфь, ты где?» Яков? Тебе что, мама всыпала за срыв семейной стратегии? Руфь стерла сообщение. «Ладно, я узнал у твоего папы. Подожди меня, пожалуйста!» Вот же. Что за люди такие! Руфь начинала понимать веселье отца, но только больше злилась. Ждать его! Она гневно допила кофе, подождала еще пять минут, надела пальто и вышла на улицу. С темнеющего неба падали крупные хлопья снега. Зажглись фонари и гирлянды. С катка на площади доносилась веселая музыка. Волшебство зимы окутывало Руфь, и ей хотелось одновременно плакать и верить в сказку. «Привет!» — услышала она тихий голос. Перед ней стоял Яков Кауфман. Вместо костюмных брюк и черного пальто на нем были голубые джинсы, ботинки на толстой подошве и рыжая дубленка, из-под которой, впрочем, виднелся край бежевого кашемирового свитера. — Привет, — Руфь неожиданно для себя улыбнулась. — Ты так замерзнешь, — сказал Яков и надел ей на голову черную шапочку с кошачьими ушами. В следующий момент Руфь сама не поняла, как ее нос оказался в воротнике его дубленки.