Глава 21

      Октябрь, словно вихрь из опавших листьев и нескончаемых схваток, пролетел незаметно, оставив после себя лишь горечь и усталость. Орден набирал силу, и это было единственным утешением в эти темные времена. Они перешли в наступление, их атаки становились все сильнее, все точнее. Информация, добытая Гермионой ценой крови на собственных руках, наконец-то приносила плоды.       Но Волан-де-Морт не прощал потерь. Его ярость обрушивалась на всех, кто попадал в его поле зрения, а на Гермиону с Малфоем — с десятикратной силой. Девять раз за этот месяц она познала леденящую боль Круциатуса. Девять раз ее тело и сознание разрывало на части. Волан-де-Морт наслаждался их страданиями, преподнося свои жестокие уроки.        Ее била постоянная дрожь, которую она никак не могла унять. Она видела эту дрожь и в руках Малфоя. Его пальцы мелко тряслись, а привычная усмешка исчезла с лица, уступив место постоянно нахмуренным бровям и мрачному взгляду. Был момент, когда ей отчаянно захотелось увидеть эту усмешку снова. Они почти не общались, и каждый день без его голоса, без его присутствия ощущался как глубокая, ноющая тоска. Ей хотелось поговорить с ним, вновь услышать тот шепот, хотя бы переброситься колкостями. Но над их головами, казалось, сгустились тучи, давящие, мрачные, предвещающие беду. Сумерки окутали их, не оставляя места для света.       Помимо всепоглощающего ужаса, исходящего от Волан-де-Морта, в игру вступила Катарина. Ее жестокость была новой, изощренной. Указы, исходящие от нее, заставляли кровь стыть в жилах. Организовывались отряды по зачистке территорий, целью которых были исключительно маглорожденные. Она трижды посетила Мэнор, и каждое ее появление вызывало у Гермионы инстинктивное чувство тревоги.       Что-то в ее манере держаться, в том, как губы Малфоя сжимались в тонкую линию при ее приближении, и в вопросах, которые она задавала, наводило на подозрения. Катарина слишком настойчиво интересовалась прошлым Наоми, словно выискивала нестыковки, ложь. И это пугало.       В короткие перерывы между сражениями, бесконечной передачей информации Снейпу и нечеловеческими пытками, Гермиона проводила время с Владиславом и слизеринцами. Они стали частыми гостями в Мэноре, привнося в эту мрачную атмосферу стены хоть немного света своими улыбками и оживленными разговорами. Гермионе нравилось сидеть в гостиной, наблюдая за ними. Их смех, их споры, их простое присутствие немного заглушали постоянную боль и тревогу.       Мысли о подслушанном разговоре все еще мучительно сверлили сознание, но она тщательно наблюдала за ними, пытаясь найти хоть какое-то подтверждение своим страхам, но не находила ничего компрометирующего. Пока что.       Конец октября застал ее сидящей на подоконнике в своей спальне. Это место стало ее убежищем, единственным уголком, где она чувствовала себя относительно в безопасности. Солнце стояло в зените, заливая комнату теплым, осенним светом. Тени от веток деревьев причудливо плясали на стенах. Внезапно, беззвучно, на пороге ее комнаты появился Малфой. Гермиона удивленно подняла на него взгляд. Он выглядел еще более мрачным, чем обычно. Тени под глазами стали глубже, скулы заострились, словно он не ел и не спал неделями. – Ты… – начал он, его голос был хриплым, будто он не разговаривал очень давно. Он прочистил горло. – Сегодня вечером состоится обряд. – Обряд? – переспросила Гермиона. Это было странно – говорить с ним после столь долгого молчания. Внутри что-то теплое всколыхнулось, надежда или просто отголосок. Он не смотрел на нее, его взгляд скользил по комнате, избегая ее лица. – Ты, вроде, хотела в них участвовать или я что-то не так понял? – его голос был лишен всяких эмоций, пустой, как недавно покинутое место. – Какого рода будет обряд? – спросила она, внимательно рассматривая его профиль. Каждая линия казалась высеченной из камня. Сердце болезненно кольнуло при виде его изможденного лица. – Это имеет значение? – произнес он, все еще не глядя на нее. – Если этот обряд будет похож на Купальскую ночь, я не хочу участвовать, – твердо сказала она. Наконец, он поднял на нее взгляд. Встретиться с серебристой радужкой его глаз после долгого перерыва было почти обжигающе. Она увидела в них усталость, боль и что-то еще, что не могла расшифровать. – Нет, этот будет другим, – сказал он, не отрывая от нее взгляда. В его голосе появилась едва слышимая интонация, намек на что-то живое. – Хорошо, – кивнула она. – Келли тебя подготовит, – быстро произнес он и через мгновение аппарировал, оставив за собой лишь пустоту. Гермиона смотрела на место, где он только что стоял и остро ощущала его отсутствие.       Она скучала по нему. Эта мысль ударила ее под дых, внезапно и болезненно. Раньше, когда они находились рядом, даже если не общались, она не замечала этого. А сейчас, его внезапное исчезновение, это короткое, напряженное общение только подчеркнули глубину ее тоски. Она знала, что нельзя скучать по нему, по Малфою, Пожирателю Смерти, по человеку, с которым ее разделяла бездна. Но она скучала. До боли в груди, до невозможности дышать. И это знание пугало ее больше, чем любой Круциатус.       Весь день до вечера Гермиона не находила себе места. Она не могла дождаться момента, когда они отправятся на обряд. Ближе к ночи на пороге ее спальни появилась Келли. В руках маленькая эльфийка держала большой сверток. - Молодой хозяин сказал Келли приготовить Мисс для ритуала, – она прошла в центр комнаты, где по щелчку ее тонких пальцев появился низкий столик и кресло.      Гермиона подошла ближе, с интересом рассматривая все, что Келли расставляла на столе. Красные длинные ленты, две баночки, в одной было что-то красное, во второй – черное, деревянный гребень. - Мисс должна надеть вот это, – Келли протянула Гермионе стопку белой одежды.      На ощупь это был хлопок. Скинув одежду, она надела длинную до пят белую рубаху с украшенными вышивкой рукавами. Подпоясала талию широким красным поясом с белым орнаментом. Рубаха была свободной, легкой, и Гермиона, не сдержавшись, покружилась, смотря на себя в зеркало. Выглядело непривычно. Она села в кресло, уже появившееся в центре комнаты. - Келли, Дмитрий говорил что-то о том, что именно мы будем делать? - Мисс, Келли жаль, но хозяин ничего не говорил, – Эльфийка легким движением распустила ее волосы, что рассыпались по спине. – Он только приказал подготовить вас.      Гермиона поджала губы. Келли ловкими движениями семь раз расчесала ее волосы и ее длинные пальчики запорхали, заплетая красные ленты в волосы. - Мисс должна сказать вот это и закончить прическу. – эльфийка передала ей клочок бумаги. - Волосы заплетаю, счастье привлекаю. Локоны послушные струятся, силой меня наделяют, от любых бед защищают, – с неким трепетом вслух прочитала Гермиона, доплела косу до конца, завязывая лентой.      Гермиона сидела на месте, боясь пошевелиться, ее колени мелко подрагивали от нетерпения, но она продолжала ждать. С щелчком аппарации в комнате появился Малфой. Он был одет во все черное, на плечах покоилась длинная шуба. Он внимательно осмотрел Гермиону и кивнул Келли, которая через секунду исчезла. - Ты должна снять нижнее белье, разве Келли тебе не сказала? – он поджал губы, подходя ближе.       Гермиона почувствовала, как краска залила ее лицо. Она готовилась к обряду, к чему-то древнему и, возможно, опасному, но мысль о полной наготе под тонкой тканью рубахи была неожиданной. Келли действительно не упоминала об этом. Возможно, та посчитала это само собой разумеющимся, или же просто забыла. - Я не хочу разгуливать среди отряда голой! – выпалила она, пытаясь придать голосу твердость, которой не чувствовала.       Малфой усмехнулся, и этот звук заставил ее внутренне вздрогнуть. Усмешка была сухой, лишенной веселья, скорее насмешливой и немного усталой. - И снова наш разговор вернулся к твоему голому телу, – Малфой хмыкнул, продолжая сверлить ее взглядом. – Тебе так нравится эта тема, Грейнджер, что ты при любом удобном случае возвращаешься к ней? - Ты сам вынуждаешь меня говорить об этом! – возмутилась она. Его поведение, его слова, его этот взгляд, который, казалось, видел ее насквозь, с самого их столкновения выбивали ее из колеи, заставляя реагировать необдуманно. - Грейнджер, ты должна быть нагой под рубахой, это не моя прихоть, а часть обряда, – его голос стал серьезнее, лишившись даже той скупой насмешки.       Конечно, Гермиона понимала это. Подсознательно, где-то в глубине души она знала, что подобные ритуалы часто требовали полной физической раскрепощенности, близости к природе, к стихиям. Но ей все равно хотелось вывести его из себя, хотелось, чтобы он разозлился, чтобы сказал что-то колкое, что угодно, но только не вот так безэмоционально молчал, как будто ее смущение и негодование были для него лишь фоновым шумом.       Тяжело вздохнув, Гермиона поднялась. Она знала, что спорить бесполезно, да и на самом деле она не хотела портить обряд, пытаясь сохранить остатки своего пуританского воспитания. Сделав глубокий вдох, она направилась в ванную, мысленно проклиная Малфоя, Келли и весь этот странный мир, в который она попала. Быстро освободившись от нижнего белья, она осталась стоять перед отражением. Белая рубаха, действительно, скрывала все, мягко облегая ее фигуру, доходя почти до лодыжек. Но чувствовала она себя абсолютно обнаженной.        Вернувшись в комнату, она ощутила на себе его взгляд. Малфой все еще стоял у двери, сложив руки на груди. Он оглядел ее с ног до головы, медленно, будто оценивая. Его глаза, обычно холодные, сейчас казались другими. В них промелькнуло что-то неуловимое. Гермиона поймала себя на мысли, что ее бросило в жар, а щеки покрылись стыдливым румянцем, соски затверди под тонкой тканью рубахи под его взглядом, совершенно против её воли. Она ненавидела это чувство уязвимости, которое он так легко вызывал. - Хорошо, – наконец произнес он, и его голос был низким и ровным, – Готова?       Готова ли? К чему? К тому, что ждало их за дверью? К ритуалу, о котором она ничего не знала? К тому, чтобы быть рядом с Малфоем в такой интимной обстановке? Ее сердце колотилось где-то в горле, а руки непроизвольно сжались в кулаки под широкими рукавами рубахи. Несмотря на страх и неуверенность, в ней также зарождалось странное, дикое возбуждение. - Готова, – ответила она, стараясь, чтобы ее голос не дрожал. Она подняла голову, встречая его взгляд.              Малфой лишь слегка наклонил голову, его глаза задержались на ее лице, прежде чем он отвернулся и направился не к двери, как ожидала Гермиона, а к креслу. Его длинная шуба колыхнулась, окутывая его мрачным ореолом. Гермиона последовала за ним, чувствуя, как каждый шаг эхом отдается в тишине комнаты. Белая ткань рубахи мягко шуршала вокруг ее ног. Воздух вокруг них стал гуще, наполнившись неосязаемой энергией. Она чувствовала его присутствие, знала, что он наблюдает за ней. Это знание одновременно раздражало и вызывало легкую, странную дрожь. - Идем? – прочистив горло, спросила она. - Нет, – обернувшись к столику с баночками, бросил он через плечо и указал на кресло - садись. Она наблюдала за тем, как Малфой открывает банку с красной массой. - Что это? – увлеченно спросила он, заглядывая ему через плечо. -Ритуальная краска для написания рун – спустя мгновение сказал он – она состоит из крови жертвенного петуха и ягод рябины.       Он повернулся к ней, серебристые глаза задержались на ее лице, и вдруг он опустился на колени. Движение было неожиданным, но плавным, словно он делал это уже сотню раз. Он опустил указательный палец в маленькую стеклянную баночку, наполненную густой красной краской. Пахло землей, травами, чем-то древним и диким.       Он посмотрел прямо ей в глаза, находясь в паре десятков сантиметров от ее лица. Близость была ошеломляющей. Когда его левая рука легла на ее подбородок - легкое, но твердое прикосновение - она нервно дернулась в сторону, рефлекторно, испугавшись этой интимности, получая в ответ грозный взгляд Малфоя. – Не двигайся, – почти шепотом сказал он. Голос был глубоким, низким, обволакивающим. В нем не было злости, только сосредоточенность и едва уловимая хрипотца, от которой по коже пробежали мурашки.       Его рука была теплой, удивительно теплой на ее холодной коже. Гермиона неосознанно задержала дыхание, воздух в легких стал тяжелым, пульсирующим. Он вытянул палец, испачканный красной краской, и начал выводить что-то на ее лбу. Она невольно осматривала его лицо, изучая каждую черточку. Это было ее оправдание – убеждать себя, что он затмил своей могучей фигурой все пространство вокруг, и она попросту не могла сосредоточиться ни на чем другом, кроме этого неожиданного вторжения в ее личное пространство. Но на самом деле, она не могла отвести взгляда. Он был абсолютно поглощен своим делом, увлеченно вырисовывая одному ему известный символ. Холодный взгляд сейчас смягчился, от него веяло редким в последнее время для Малфоя спокойствием. В серебристых радужках отражалось пламя свечей, что стояли в комнате, танцуя крошечными огнями в его глазах.       Он был красив, черт возьми, он был очень красив. Она смотрела на тонкие черты его лица, на острые скулы, на линию челюсти. Он выглядел бледнее, чем обычно, словно лишился части жизненной силы. Под глазами залегли синяки, темные круги, которые она никогда раньше не замечала. Губы были бледные, немного потрескавшиеся. Он выглядел болезненно, изможденно. Ей хотелось протянуть руку и разгладить морщинку меж его бровей, которая появилась от напряжения, пока он выводил рисунок на ее лбу. Она чувствовала, как ее дыхание замирало от каждого невесомого прикосновения его пальцев, каждое движение казалось электрическим разрядом, проходящим сквозь кожу.       Когда Малфой закончил, он еще несколько секунд смотрел на свою работу, на красный символ на ее лбу, словно оценивая его правильность, его силу. Затем, встретившись с Гермионой глазами, он медленно, неохотно убрал руку, что придерживала ее за подбородок. Освобождение было почти болезненным. Воздух их легких, наконец, вырвавшийся наружу, показался ей слишком шумным. – Что ты нарисовал? – с интересом спросила она, ее голос был тихим, немного хриплым.       Он не ответил сразу. Медленно, с каким-то скрытым значением в движениях, он вытащил из кармана маленькое зеркальце, круглое, в потертой металлической оправе, и протянул ей. Ее пальцы дрогнули, принимая его. Она подняла зеркальце и увидела себя, свое лицо, и на лбу, ярко-красным, был нарисован рунический символ – тризубец, направленный вверх. – Это руна Альгиз, – его голос стал чуть громче, обретая привычные, но смягченные интонации. – Она символизирует защиту. – Малфой взглянул на девушку, которая внимательно рассматривала в зеркало красный тризубец на своем лбу. –  В Велесову ночь стираются границы между миром живых и мертвых. Когда землю застелет туман, густой, белый, холодный туман, Велес широко откроет врата Яви в Навь. – Он говорил спокойно, его голос погружал Гермиону в странный транс. – В эту ночь можно услышать голоса своих предков и попросить у них защиты. Руна Альгиз защитит тебя от нечистой силы, что до первых петухов проскользнет в наш мир, пока врата не закроются.  Они будут искать слабых, тех, кто открыт. Эта руна – щит.       Гермиона завороженно слушала его. Она никогда раньше об этом не слышала. Это было так далеко от ее привычной, академической магии, от заклинаний и зелий, от чистых линий рун в древних текстах. Это было что-то более древнее, корневое, связанное с землей и временами, когда магия была не наукой, а частью природы, частью жизни. Малфой повернулся, его взгляд скользнул по столу, он протянул руку беря вторую банку. Эта была побольше, тоже из стекла, но с темной, почти черной жидкостью внутри. Легкий запах дыма и чего-то травяного донесся до нее, когда он открутил крышку и опустил в нее пальцы. – Это краска из дубовой золы и семян крапивы, собранной в новолуние, – заговорил он, прежде, чем Гермиона успела задать вопрос. Он, казалось, предвидел ее любопытство. – Дуб символизирует связь с родом, с корнями, с силой предков. А крапива – один из сильнейших оберегов. Этой краской нужно окрасить ноги, чтобы твои предки нашли тебя, чтобы ты оставила след в этом мире, который они смогут увидеть из Нави. Они пойдут за тобой, защищая. – Он склонился, его длинные пальцы обхватили ее голую кожу щиколотки, чуть выше края рубахи. Казалось, Гермиона замерла, не зная, что делать, ее тело словно отказалось подчиняться. От теплого, сильного прикосновения по холодной коже поползли мурашки, поднимаясь вверх по ногам, и щеки девушки вновь залились румянцем, ярким, неуправляемым. – Может, я сама? – выдохнула она, надеясь вернуть хоть какой-то контроль над ситуацией, над собой, над этими странными, неуправляемыми чувствами. – Нет, – он замолчал, и Гермиона заметила слабое колебание в его глазах, словно он не хотел объяснять почему, словно слова давались ему с трудом. Он отвел взгляд, сосредоточившись на ее щиколотке. – На девушек ритуальные краски должен наносить старший рода, но если его рядом нет, то тот, кто её… – Он прочистил горло, голос стал ниже. – Тот, кто сможет её защитить… Кто добровольно встал на ее защиту.       Она не знала, что чувствовала от сказанных им слов. Малфой признавал, что готов защитить ее. Не потому, что должен, не из-за обстоятельств, а потому что хотел этого? Он уже делал это, в темные дни, ни раз, в самых неожиданных моментах. Внутри поднималась волна чего-то теплого, разливающегося по груди, когда она чувствовала его руки на своих щиколотках, его пальцы, наносящие густую, пахнущую землей и крапивой краску. Чувство защищенности, неожиданное, но такое желанное. – Не ставь ноги на пол, первые следы не должны появиться здесь, – предупредил ее Малфой, заканчивая красить вторую ногу. Темная краска покрывала кожу, словно плотные чулки. Она поджала ноги ближе к себе, скрестив лодыжки. Ощущение было странным, непривычным. – Но как же мне выйти на улицу? Я летать не умею, – она посмотрела на него, немного растерянно. – Я донесу тебя, – сказал он просто, без тени сомнения, без колебаний.  Словно это было самым естественным делом на свете. Легко, почти без усилия, он подхватил ее под колени, поднимая. – Нет! – запротестовала Гермиона, хоть и знала, что это было бессмысленно.       Часть ее хотела этого, ужасно хотела. Ей было страшно, и не от него самого, а от того, что он вызывал в ней. Она боялась его прикосновений, боялась этого внезапного, необъяснимого притяжения, этих вибраций души, мурашек, бегущих по всему телу. Это было неправильно, все в их истории, все в их мире кричало, что это неправильно, но ей хотелось, чтобы он продолжать касаться ее. Ей хотелось почувствовать его ближе, почувствовать тепло его тела, силу его рук. И она умирала каждый раз, воскресая лишь под его теплыми руками, словно он был ее единственным спасителем, ее якорем в этом ужасном мире. Она уткнулась лицом ему в плечо, пытаясь скрыть свой румянец и бешеное биение сердца, пока он нес ее к двери, в темную, туманную Велесову ночь.       Он уверенно шел вперёд, девушка взглянула вниз и увидела тот самый дым, что клубился у его ног во время сражений – он был готов к бою. Они молча направлялись к лестнице, ведущей на первый этаж. Гермиона на мгновение зажмурилась, силясь успокоить выпрыгивающее из груди сердце. Если бы она знала суть обряда, вряд ли бы согласилась, но отступать было уже поздно. -Нужно пройти по дому, в котором ты живёшь, чтобы вся нечисть двинулась следом - вдруг нарушил тишину Малфой. Возможно, ему тоже было неловко, раз он решил объясниться.       Они вышли на улицу, и Гермиона тут же забыла обо всем. Её глаза расширились от удивления. От входа до самого пруда проложили узкую дорожку из раскаленных углей, что красным сиянием окрашивали воздух. С каждой стороны было сооружено семь костров. Ветки, сложенные пирамидкой дожидались, когда языки пламени согреют их в темноте ночи. - Тебе нужно будет пройти по дороге из углей, не останавливаясь и оборачиваясь - серьезно заговорил он. - По углям? - Гермиона с опаской посмотрела на искры, что поднимались в воздух. - Пути назад нет, время, когда ты ещё могла отказаться уже прошло, обряд необходимо завершить. - Я не отказываюсь - поспешно отозвалась она. - Слушай внимательно, что я тебе скажу. Тебе нужно дойти до круга у воды, не оборачиваясь. Что бы ты не услышала, что бы ты не увидела, не останавливайся и не оборачивайся, ты поняла меня? - Что будет, если я случайно обернусь? - настороженно спросила она. - Тебя утащат в Навь и обереги не спасут - он посмотрел в ее глаза, будто все ещё колеблясь, стоит ли позволить ей продолжать обряд. Но выбора не было. - Надень это – он вытащил из внутреннего кармана черной шубы миниатюрную расписную маску с рогами – будем надеяться, нечистая сила примет тебя за свою.       Малфой коротко поведал ей все, что нужно будет сделать у воды и, дождавшись ее утвердительного кивка, он аккуратно опустил ее на угли. На миг стопы обожгло, но уже через секунду она привыкла к жару и сделала первые неуверенные шаги вперёд.       Несмотря на то, что был конец октября, девушка совсем не чувствовала холода.       Раскаленные угли согревали воздух. Когда она прошла первые костры, краем глаза она заметила, как они вспыхнули по обе стороны от дорожки. Вздрогнув, она шла вперёд. Неожиданно сбоку послышался скрежет, подул холодный ветер, развивая полы ее длинной рубашки. - Гермиона! - неожиданный крик где-то сзади заставил её подпрыгнуть на очередном шаге. - Гермиона, помоги мне - это был голос Гарри.       Он звал её, крича, словно от боли. Малфой объяснил, что все, что будет происходить на пути к воде, услышит и увидит только она, потому что это был её личный путь. Борясь с желанием обернуться и проверить, кто ее звал, она настойчиво шагала вперёд. Голос удивительно был похож на голос ее друга, до дрожи в коленках, он заставлял панику подниматься в груди. Каждая интонация, манера - все принадлежало ему.       Гарри молил ее помочь ему, молил обернуться и дать руку. Под маской по щекам Гермионы потекли слезы. Она не могла слушать его страдания. Ей казалось, что чьи-то руки тянут ее за подол рубахи, пытаются ухватиться. С каждым шагом все сложнее было игнорировать разворачивающиеся за спиной страдания лучшего друга.       Она прошла четвертый костер, когда все звуки исчезли. Периферическим зрением она заметила рядом силуэт. Он шагал по траве возле дорожки. Сначала она подумала, что это Малфой, но когда с правой стороны появился второй, осознала, что это были совсем не люди. - Доченька - грустно прошептала ей мама, сердце Гермионы перестало биться на мгновение, услышав такой родной голос спустя столько лет.       Сердце, на мгновение прекратившее свой бег, снова заколотилось, но уже не от испуга перед обрядом, а от невыносимой боли и тоски. Голос матери... Такой реальный, такой близкий. Ей захотелось упасть на колени прямо на раскаленные угли, обернуться, увидеть ее лицо, обнять. - Это не она.- прошептала Гермиона себе под нос.       Это была иллюзия. Страшная, жестокая, бьющая точно в цель – в самое слабое место. Слезы текли уже не просто по щекам, они обжигали горячую кожу под маской. Ноги, словно приклеенные к адской дорожке, продолжали идти. Каждый шаг теперь давался с мучительным усилием, будто она шла не по углям, а по осколкам собственных разбитых надежд.       Тянущие движения за рубаху усилились, теперь это было похоже на множество холодных пальцев, впивающихся в ткань. Чувствовался леденящий холод, контрастирующий с жаром углей под ногами. Послышалось противное хихиканье, словно тысячи крыс скреблись по камням. Силуэты по бокам дорожки стали четче. Они двигались параллельно ей, то приближаясь, то отдаляясь, но всегда оставаясь в периферийном зрении. У них не было лиц, только смутные очертания, напоминающие то скрюченные ветви деревьев, то изможденные человеческие фигуры. От них исходил запах сырой земли и разложения. -Гермиона, милая, иди ко мне, я так давно тебя не видел, дочка - бархатистый папин голос разливался в холодном ночном воздухе.       «Не слушай их, Гермиона. Это не они» - повторяла она себе мысленно, но голоса, звучавшие до жути знакомым тоном отца, проникали сквозь завесу самообмана. Он звал ее, и каждый зов был мучительной пыткой. Она вела бой с самой собой, силясь смотреть прямо. Было физически тяжело заставить себя не взглянуть на них. Колени дрожали на каждом шаге. Пелена перед глазами совсем закрыла обзор.       А потом  произошло сразу несколько событий. Подул резкий сквозной ветер, пронизывая каждую клеточку тела. Слишком холодный, он был пронизан зловонным запахом гнили, принесенным из самых глубин Нави. Запах забился в ноздри, не давая вдохнуть полной грудью свежесть ноябрьской ночи, вызывая приступ тошноты. Маска, созданная, чтобы скрыть ее лицо от мрачных существ сегодняшней ночи, треснула, не выдержав давления незримой силы, и разлетелась острыми осколками. Резкая боль обожгла правую скулу, и тонкая, горячая струйка крови потекла по коже, смешиваясь с холодным потом.        Стиснув зубы, она продолжала упорно идти по раскаленным углям, каждый шаг был мукой. Два мрачных силуэта, ее преследователи, не отставая, их голоса звучали рядом, снова и снова зовя ее по имени       В какой-то момент, сквозь пелену боли и страха, она увидела их. Это были не просто тени, а существа, что шли за ней по пятам, верные спутники в этом кошмарном пути. Их лица были тем, что когда-то было человеческой кожей – теперь это были гниющие лоскуты, сползающие с костей, обнажая мышцы и черепа. Пустые, застланные пеленой глаза, огромные и безжизненные, блуждали по Гермионе, изучающе, с невыразимым голодом. Одежда, ставшая жалкими лохмотьями, колыхалась на ветру, подчеркивая их потустороннюю природу. Она видела, как эти создания медленно тянут к ней свои руки – длинные, тонкие, с нечеловеческими пальцами. С каждым метром, преодолевающим расстояние до спасительного круга, их присутствие становилось все более ощутимым, их зов – настойчивее, голод в их взглядах – сильнее.       Шестой костер. Рядом послышался тихий, вкрадчивый голос, который она не узнала. Он шептал льстивые слова, обещая легкую жизнь, богатство, власть – все, чего она якобы желала. Голос был удушающе сладким, в нем таилась мерзкая липкость, от которой хотелось отшатнуться. Он пытался посеять сомнение, убедить ее в бессмысленности этого обряда, в том, что Малфой ее просто использует. - Он лжет тебе, глупая девчонка. Обрети настоящую силу, а не крохи с его стола. Обернись, мы покажем тебе путь.       Гермиона мотнула головой, усиливая шаг. Ложь. Все это ложь. Эти существа хотели ее остановить, сбить с пути.       Семь костров. Последний. Пламя взметнулось особенно высоко, почти касаясь низких облаков. Дорожка из углей начала тускнеть, но тепло под ногами не уходило. Звуки прекратились, шепот исчез. Осталось только тяжелое дыхание Гермионы и скрежет гравия под ногами силуэтов рядом. Они шли в полной тишине, их присутствие стало ощущаться еще острее, словно они были совсем близко, дышали ей в спину. Страх сменился холодной решимостью.       Силуэты рядом замерли. Гермиона чувствовала их безмолвное ожидание. Они ждали, ждали, когда она сделает ошибку, когда проявит слабость.       Ее ноги, обожженные, но упрямо несущие вперед, шагнули в круг. Он был выложен свечами, мерцающими слабым светом на берегу пруда. Водная гладь, до этого тревожно темная, вдруг стала абсолютно спокойной. Ветер, приносивший с собой запах гнили и шепот мертвых, тут же стих. Дрожащими, непослушными пальцами, онемевшими от холода и страха, она начала зажигать каждую свечу по очереди. Слабое пламя разгоняло тьму, создавая крошечный островок света посреди ноябрьской ночи. - Матушка-природа, водица-сестрица, от дурного глаза, неудачи и скверны очистите меня, - ее голос дрожал, слова с трудом вырывались из сжатого горла.        Она взяла в руки пучки шалфея и ладана, их сухие стебли крошились под пальцами. Расставив их вокруг себя, внутри светящегося круга, она подожгла травы. Воздух тут же наполнился терпким, дымным ароматом. Этот запах не был холодным и зловонным. Это был запах тепла, земли, древних ритуалов. Он обволакивал ее, успокаивая бешено колотящееся в груди сердце, приводя в порядок мысли, что метались, как пойманные птицы. Она почувствовала, как напряжение постепенно покидает ее.       Затем она взяла в руки длинную красную свечу. Цвет крови, цвет жизни, цвет пламени. Закрыв глаза, она сосредоточилась. Шёпот мертвых остался снаружи круга, они не могли пересечь эту границу света и силы. Теперь были только она, пламя свечей и призыв к тем, кто ушел до нее. - Огонь-батюшка, открой мне очи ясные, душу светлую и путь-дорогу к моим бабкам и прабабкам, дедам и прадедам. К моим предкам, которые слышат меня сейчас, я взываю, - заговорила она шепотом.       Слова заговора вливались в ее сознание, повторяясь, становясь ритмом, медитацией. С каждым новым повторением, Гермиона будто погружалась в транс, связь с миром живых ослабевала, а с миром предков – крепла. - Подарите мне силу такую, которую познали вы в земной жизни и после нее. Пусть глаза мои свету увидят, и ко мне его притянут, навсегда поселив в душе и в сердце.       Она сидела на холодной земле, сосредоточенно проговаривая заговор, боясь сбиться, прервать эту тонкую нить, связывающую ее с прошлым. Каждое слово имело значение, каждый звук был важен. Именно в этот момент, когда концентрация была максимальной, она почувствовала чьи-то мягкие и теплые руки на своих плечах.        Они легли легко, но ощутимо, принося с собой волну неожиданного тепла. Страх, вызванный преследователями, был иным – холодным, пронизывающим. Это тепло было живым, добрым. Сердце снова резко подскочило, но на этот раз не от ужаса, а от неожиданности и надежды. Тепло на плечах усиливалось, проникая сквозь одежду, достигая кожи. В этом прикосновении не было угрозы, только спокойствие и какая-то неведомая сила.       Ей показалось, что она чувствует запах влажной земли после дождя и легкий аромат ромашки – запахи, которые она помнила из самого раннего детства, запахи бабушкиного дома. В висках стучала кровь, а внутри нарастало предчувствие чего-то важного, переломного. Воздух в круге стал другим – плотным, наполненным невидимой энергией. Мерцающие свечи горели ровнее, их пламя, казалось, светилось ярче.       Она почувствовала легкое дуновение рядом с лицом, но это был не тот пронзительный ветер с запахом гнили. Это было нечто другое, неуловимое, но ощутимое. Она чувствовала, как тепло рук на плечах будто вливает в нее новую силу, разгоняя остатки страха и усталости. Голоса мертвых снаружи круга звучали тише, казалось, они отступили, сломленные силой ритуала и этого таинственного прикосновения. Ее душа, донельзя измотанная, жадно цеплялась за это тепло, за эту неожидаемую поддержку. 

***

-Гермиона – она услышала голос Малфоя и распахнула глаза.       Ночь отступила, на горизонте показались первые лучи рассветного солнца, окрашивая небо в оттенки рябины и золота, отражаясь в водной глади озера. По земле стелился густой туман, трава покрылась росой. Легкий ветерок обдувал лицо, принося собой долгожданную прохладу и спокойствие. - Первые петухи уже пропели – мягким голосом сказал он, осматривая Гермиону взглядом, в котором скользило волнение. - Сколько я здесь просидела? – удивленно спросила она шепотом. - Всю ночь – Малфой опустился рядом с ней на траву. - Как прошел обряд? - Ты неплохо справилась – он ухмыльнулся, подставляя лицо солнечным лучам – тебе говорили, что ты удивительно талантливая ведьма? - Говорили – коротко ответила она, улыбаясь – я видела кое-что... - Что же? – он с интересом заглянул ей в глаза. - Что-то… кого-то… – она на секунду осеклась, не зная, как описать – они были похожи на зомби! - Это точно были не мертвяки – вдруг рассмеялся он, рассматривая удивленное лицо девушки. - Но… - Мертвяки не оставили бы тебя в живых, единственный их инстинкт – убивать – сказал он, глубоко вдыхая свежий воздух. – Скорее всего, это был Анчутка. Он может принимать разный облик, а еще любит шутить, правда его забавы часто приводят к смерти. - Шутник, значит – Гермиона задумалась, смотря на небо. - Гораздо интереснее то, что ты сотворила тут – он обвел рукой круг из догоревших свечей. – Вокруг тебя собралось столько теней, что в какой-то момент я и вовсе потерял тебя из виду. -Это… это были мои предки? – спросила она, смотря Малфою прямо в глаза. – Но я ничего не помню.       Забытье, которое окутало ее во время ритуала, теперь казалось благословением. Оно уберегло ее от столкновения с лицами, давно стершимися из мира живых, но чья сила все еще пульсировала в ее венах. Она чувствовала их. Ощущала незримое давление, древнюю мудрость и необъяснимую боль, которая была их наследием, теперь и ее тоже. -Ты и не должна была помнить, – он мягко улыбнулся, вновь вызывая в Гермионе волну тепла, – но зато смогла укрепить связь со своим родом.       Его слова были как бальзам, успокаивающие и весомые. Это не было знание из книг или лекций – это было понимание, глубокое и интуитивное. Он видел то, чего не видела она сама. Или, возможно, видел то, что она боялась признать. - Я бы мог по пальцам пересчитать тех, кто смог бы повторить то, что сделала ты.- Его глаза на секунду потемнели. В этом мимолетном тени она увидела отблеск чего-то опасного, чего-то, что он скрывал, как скрывают раны. И вновь повернулся к солнцу, словно отгораживаясь от нее, от ее взгляда, который, как ей казалось, начинал видеть слишком много. - Как же тебе повезло, что я в твоем отряде, – бросила она, пытаясь разрядить нарастающее напряжение, вернуть разговор в привычное русло колкостей и соперничества. Но слова прозвучали как-то иначе, не так, как она ожидала. -Ты даже себе не представляешь, насколько…– сказал он, смотря ей в глаза. И в этот момент мир вокруг сузился до них двоих. Исчезли тени предков, утренний туман, догоревшие свечи. Остались только они, их взгляды, перекрещивающиеся в пространстве, заряженном энергией между ними.       В серых радужках читалась заинтересованность, он смотрел на Гермиону как-то иначе, словно впервые видел, словно стряхнул с нее пыль предубеждений, наложенных годами вражды и классовых различий. На его лице был написан совершенно искренний восторг. Словно он был очарован ею, тем, что она сделала. Неприкрытая окклюменцией эмоция, чистая и невинная, как удивление ребенка, заставила сердце биться чаще, молотом стуча по ребрам. Щеки против воли стали заливаться румянцем, горячим и предательским, и Гермиона отвернулась, смотря далеко за горизонт, в алые полосы рассвета, пытаясь спрятать свое лицо от его проницательного взгляда. -Тебе стоит пойти отдохнуть, – тихо сказал он. Голос был нежным, заботливым, несвойственным ему.       Она все еще чувствовала его обжигающий взгляд на своем лице, даже когда не смотрела на него. Ей не хотелось уходить, она не чувствовала усталости, словно проспала целую ночь без единого кошмара, без давящей тяжести войны. Наоборот, после ритуала наступила какая-то странная легкость и ясность сознания.       Гермиона бросила на него взгляд, обнимая себя руками. Утро было прохладное, влажный воздух кусал кожу. Малфой, уловив это движение, скинул с плеч черную шубу, отделанную мехом, и набросил её на Гермиону. Тяжелая, пахнущая им – хвоей, дорогой кожей, а поверх легкий, едва уловимый аромат вишневых сигарет. Неправильный запах для него, для врага, но почему-то невероятно притягательный. Она благодарно улыбнулась ему, кутаясь в мех, чувствуя уют и внезапную безопасность, какую не испытывала уже очень давно. - Тебе тоже, – прошептала в ответ она, утонув в вороте шубы.       Она не знала, почему они разговаривали шепотом, словно храня какую-то тайну от мира или от самих себя. Почему ей хотелось сидеть с Малфоем здесь, на влажной траве, среди остывших углей. Почему ей хотелось продолжать слушать его голос, низкий и слегка хрипловатый, вдыхать запах его парфюма, исходивший от шубы, ставший теперь настолько знакомым. Это было неправильно. Все в этой ситуации кричало о неправильности. Он был врагом, символом всего, с чем она боролась. А она… она была шпионом, частью Ордена, задачей которого было остановить его мир.       Но ей хотелось этого. Хотелось сидеть здесь, в его шубе, чувствовать его присутствие рядом. Поэтому, вопреки доводам разума, вопреки годам ненависти и страданий, она продолжала сидеть на влажной траве, рассматривая лицо своего врага, ставшее уже слишком родным. -Ты выглядишь… – начала было она, не находя нужного слова. - Как? – хмыкнул он, наклоняя голову набок, в этом жесте была толика былой надменности, едва заметный отголосок прежнего Малфоя. Но глаза его были серьезны. - Уставшим, – все же закончила она, выбирая самое безопасное слово. Но под ним лежала другая правда. Он выглядел измученным. Тяжесть, которую он нес, была почти осязаема. - Темный Лорд не прощает поражений, – вздохнул он, в его голосе не было жалости к себе, лишь сухое констатация факта. Факт, от которого у нее сжалось сердце. -Знаю, – вновь прошептала она. - Но, кажется, тебя он наказывает больше остальных.       Он носил следы пыток, скрывал их под масками и высокомерием, но шрамы были там, невидимые для многих, но видимые для нее. - Я же генерал, Грейнджер, – усмехнулся он.       Но в этой усмешке не было ни капли веселья, лишь горькой иронии. Звук был сухим, как опавшая листва, и таким же хрупким. Она и не задумывалась о том, что значили для него победы Ордена. Для нее каждая победа была надеждой, шагом к свободе. Для него – часами пыток, болью, страхом, отчаянием. Он платил за каждую из них. Гермиона поджала губы, внезапно почувствовав себя виноватой, эгоистичной. Почему она раньше этого не увидела?       Ей не хотелось, чтобы он страдал. Эта мысль ударила её в самое сердце, как внезапный удар кулаком в солнечное сплетение, выбивая воздух и прежние убеждения. Еще недавно она желала убить его, стереть с лица земли за все, что он сделал, за все, что олицетворял. А сейчас ей было сложно смотреть на его страдания, на то, как пальцы его рук мелко подрагивали, когда он достал из внутреннего кармана пачку сигарет и вытянул одну, сжимая фильтр губами. Она видела, как он дрожит, и это было ужасно, потому что Драко Малфой не должен был дрожать. Он всегда был воплощением самообладания, холодного презрения, силы и бесконечной уверенности в себе. - Мне жаль, – прошептала она, смотря в его глаза. Слова вырвались сами собой, искренние, не обдуманные разумом, а рожденные той странной волной тепла и сострадания, которое она чувствовала по отношению к нему прямо сейчас. Ей действительно было жаль. Жаль его, жаль их обоих, жаль этот мир, искалеченный войной.       Он встретился с её глазами, и на мгновение маска слетела, когда его рука с перстнем замерла так и не коснувшись зажатой в губах сигареты. Она увидела в серебристых глазах тепло и удивление, словно он не ожидал таких слов от нее, от Гермионы Грейнджер, героини Ордена Феникса. Они смотрели друг другу в глаза слишком долго, на грани приличия, на грани того, что было безопасным. Он сидел близко, их плечи почти соприкасались, и Гермиона подумывала взять его за руку, поддержать, как он когда-то это сделал во Франции. Поддержать, не как врага, а как человека, который тоже страдает.       Но импульс остался нереализованным. Малфой отвернулся, закрывая глаза, словно это было слишком для него, слишком много эмоций, слишком много неудобной близости. Он взял так и не подкуренную сигарету пальцами и положил обратно в пачку. Когда он вновь посмотрел на нее, на нем была маска. Идеальная, непроницаемая. Он воспользовался окклюменцией, закрывая все свои эмоции, пряча их глубоко внутри, за стенами ментальной защиты, которую она так легко пробила всего пару минут назад. Снова стена, снова Драко Малфой из ее худших кошмаров и болезненных воспоминаний.       Но теперь она знала, что за этой стеной есть еще что-то. Что-то уязвимое, что-то живое, что-то, к чему у нее, к ее удивлению и ужасу, зарождались совсем не враждебные чувства. Утреннее солнце окончательно взошло над горизонтом, разрывая туман и тени. Ритуал закончился, но что-то другое только началось. Что-то, чего ни она, ни он не могли ни предсказать, ни контролировать