Глава 41

      Туманный, промозглый вечер в Паучьем тупике ощущался липким на коже. Воздух здесь всегда был густым и спёртым, застоявшимся, словно давно забытый погреб, пахнущим заброшенностью, прогорклыми травами, остатками дешёвых зелий и вечной пылью, которая оседала не только на предметах, но и в лёгких. Драко стоял у запотевшего окна в крошечной гостиной Снейпа, наблюдая, как по грязному, испещрённому трещинами стеклу стекают мутные капли, смешиваясь с въевшейся за десятилетия городской копотью. Это место было его наименее любимым уголком мира, одним из тех, куда нога чистокровного аристократа не должна была ступать, однако оно было единственным, где их вечерняя встреча могла остаться незамеченной, где тени углов и нищета обстановки сами по себе служили щитом от любопытных глаз.       Дверь, не до конца прикрытая, скрипнула, нарушив тишину, столь же плотную, как и сам воздух. Драко не обернулся, лишь его плечи, уже напряжённые до предела, стали ещё более жёсткими. Он чувствовал присутствие за спиной, слышал бесшумные, но тяжёлые шаги, знакомое, почти призрачное шуршание тяжёлых мантий, которое он научился различать среди тысяч других звуков. — Ты рискуешь, являясь сюда, — прозвучал низкий голос, словно из глубин давно уснувшего колодца, прямо за его спиной. — Твоё присутствие, как и моё, постоянно находится под наблюдением. Любое отклонение, любая ошибка могут быть использованы против нас.       Драко медленно провёл ладонью по холодному стеклу. Капли размыли контуры унылой улицы, превратив дома в расплывчатые силуэты. — Риск — это единственное, что у меня осталось, крестный, — тихо ответил он, наконец, поворачиваясь. В его голосе не было прежней мальчишеской дерзости, только усталость и горечь.       Северус Снейп стоял посреди комнаты, силуэт его фигуры, облачённой в иссиня-чёрную мантию, казался ещё более удлинённым и мрачным в тусклом свете единственной, запылённой магической лампы. Он был похож на большую, угрюмую летучую мышь, затаившуюся в полумраке. Лицо его было бледным, почти прозрачным, непроницаемым, как всегда, но в глубине чёрных, бездонных глаз, казалось, застыла привычная усталость, смешанная с чем-то ещё — с настороженным любопытством, с ожиданием того, что сейчас будет сказано. — Твоё послание было предельно лаконичным, — произнёс Снейп, его низкий голос был ровным, лишённым всяких эмоций, но в самой его сухости таилась настороженность. — «Это касается её». Ты становишься сентиментальным, Драко. Слишком сентиментальным для твоей нынешней роли. — Это не сентиментальность, — парировал Драко, его голос дрогнул от сдерживаемых эмоций, от подступившей к горлу ярости и боли. Он сделал шаг вперёд, и тень от его фигуры упала на пол, искажая его черты. — Это необходимость. Он хочет клеймить её Тёмной меткой. На Йоль.       Ледяная тишина окутала тесную комнату, став ещё более плотной, чем воздух. Снейп не дрогнул, не изменил позы, лишь его пальцы, спрятанные в складках мантии, едва заметно сжались, обозначая внутреннее напряжение, которое он всегда умел скрывать. "Он" — это имя, которое не произносилось вслух, но без которого не существовало их мира, кошмаров, страхов и надежд. — Я знаю, — ответил он на удивление ровно, словно это была всего лишь очередная отчётная сводка. — Кингсли считает это… неизбежным злом. Ценой, которую она должна заплатить за информацию. За возможность оставаться внутри, за возможность добывать сведения, которые могут спасти жизни. — Ценой? — лицо Драко исказила гримаса ярости, смешанной с отчаянием. Он сделал ещё один шаг, сокращая дистанцию между ними, словно горячий воздух, вырывающийся из плена. — Он готов позволить ему выжечь на ней своё клеймо? Превратить её в… в такую же вещь, как мы? В ходячий инструмент, чья воля принадлежит другому? Ты называешь это ценой? Это называется предательством! — Я называю это войной, — холодно отрезал Снейп, его взгляд был устремлён куда-то в сторону, избегая прямого контакта с бушующими эмоциями Драко. — И на войне есть потери. Неизбежные потери. Каждая жизнь — потенциальная жертва, каждая судьба — возможный размен. Даже такие, как она, как мы. — Нет! — голос Драко сорвался, эхом отозвавшись в тесной комнатке, и в этом крике была вся его невыносимая боль, вся ярость против несправедливости мира.        Он выдохнул, пытаясь взять себя в руки, заставив себя дышать глубже, когда в голове прокручивались те давние, ставшие уже частью его самого, моменты его собственной жизни. Ему едва исполнилось четырнадцать, когда Люциус позвал его в свой кабинет. Этот кабинет всегда казался священным, местом, куда ему, как и другим членам семьи, было запрещено переступать порог без приглашения. А в тот день он стоял там, чувствуя благоговение, смешанное с тревогой. Отец, обычно замкнутый и суровый, казался изменившимся, в его глазах горел странный, нечестивый блеск.       Драко хорошо помнил тот разговор, хорошо помнил ощущение тьмы, витавшей вокруг отца, словно отголосок древнего ритуала, и ещё лучше помнил свою собственную безысходность, когда Люциус сказал, что Темный Лорд вот-вот вернётся, что он, Драко, будет его любимцем, что ему предстоит сделать все, чтобы Волан-де-Морт простил их семью за их слабость. Затем, два года спустя, стоя на руинах своей жизни, на пепелище семейного дома, после того, как Темный Лорд решил «одарить» его Меткой, приказал отправиться в Россию и стать его орудием, Драко чувствовал лишь пустоту.       Сначала огонь мести, желание уничтожить Орден Феникса, отомстить за смерть родителей, затмевал собой всё. Но позже, когда Северус рассказал ему правду о том, что особняк подожгли Пожиратели Смерти по приказу Темного Лорда, «чтобы в мальчишке горел огонь, Северус, ненависть – самое лучшее топливо для служения», так сказал Волан-де-Морт. В тот момент Драко понял, что его используют не только как инструмент, но и как сосуд для чужой ненависти. Теперь он видел, как эта же петля затягивается на шее другого.       Он вытащил из внутреннего кармана мантии небольшой, плотно запечатанный конверт, перевязанный тонкой чёрной лентой, и крошечный флакон из тёмного стекла, внутри которого, словно пойманный лунный свет, переливалась густая серебристая субстанция. Это были не просто вещи, это были осколки его отчаяния, его последняя надежда. — Я не могу остановить это в одиночку. И я… я дал слово. Кое-что пообещал, — его голос стал едва слышным, в нем звучала не детская мольба, а отчаянная решимость взрослого мужчины, загнанного в угол. Он посмотрел на Снейпа, и в этом взгляде было всё – боль, страх, но главное – вера в то, что именно этот человек, несмотря ни на что, сможет его понять. — Мне нужна твоя помощь. Ты должен передать это Нимфадоре.       Снейп медленно, невероятно медленно поднял взгляд с пола, с пыльного ковра, на флакон, потом на лицо Драко. Его собственные глаза, обычно такие же непроницаемые, сейчас казались бездонными колодцами, в которых копошились давно похороненные тени. — И что, по твоему мнению, я должен передать ей? — спросил он, и в его голосе прозвучала едва уловимая нотка сомнения. — И, что более важно, почему я должен почему-то рисковать вдвойне, выполняя подобные поручения? — Потому что ты единственный, — спокойно, но твердо ответил Драко, – кто может незаметно подобраться к ней. Ты знаешь, как двигаться в тени, как оставаться невидимым, когда это жизненно необходимо. И потому что… — Драко запнулся, его голос стал тише, почти шёпотом, — …потому что ты, как никто другой, понимаешь, каково это. Быть их оружием. Их шпионом. Отдавать всё, а взамен получать лишь приказы и ожидание неминуемой смерти, которая может наступить в любой момент. Ты видишь, что они с ней делают, и это знакомо, не так ли? Ты видишь в ней себя, ту часть себя, которая долгое время была пленницей их воли. И ты знаешь, что значит жить под гнётом таких обещаний и таких долгов.       Снейп замер. Его лицо осталось каменной маской, но в глазах что-то дрогнуло, какая-то тень, словно старый шрам, проступивший на поверхности. Тень чего-то давно похороненного, но никогда не забытого.       В этот момент, посреди промозглого вечера в Паучьем Тупике, между крестным и крестником, на мгновение возник образ призрачной сцены из далёкого прошлого, где роли были иными, но суть оставалась той же: служение, боль и мучительный выбор, разрывавший душу на части. — Смелое предположение, — прошипел он. — Это не предположение. Это факт, — твёрдо сказал Драко. — И я знаю, что ты её уважаешь. Хоть и никогда в этом не признаешься. Он протянул конверт и флакон. — Здесь воспоминание. Один конкретный день. И письмо с объяснением. Просто передай. Скажи ей, что я даю ей выбор. — Его голос стал твёрдым. — Я обещал не убивать. Но я не позволю им убить её. Пусть решит сама.       Снейп несколько секунд молча смотрел на протянутые ему предметы, словно они были отравлены. Потом его длинные, бледные пальцы медленно сомкнулись вокруг флакона и конверта. Движение было обдуманным, взвешенным. — Ты играешь в очень опасную игру, Драко. Слишком опасную. — У нас закончились безопасные варианты, — устало ответил Драко. — Остались только отчаянные.       Снейп кивнул, один раз, коротко. Это не было одобрением. Это было принятием факта. — Я передам. Никаких гарантий. — На войне гарантий не бывает, — Драко повернулся, чтобы уйти, но на пороге остановился. — И… — он обернулся, и его взгляд был полон той самой незащищённости, что Снейп помнил с его детства. — Спасибо.       Снейп не ответил. Он просто стоял, неподвижный и мрачный, пока дверь не закрылась за его крёстным сыном. Лишь тогда он вытащил флакон и посмотрел на переливающуюся внутри память. Его собственное отражение искажалось в тёмном стекле. Он не хотел ввязываться в это. Он ненавидел эти эмоции, этот хаос.       Но Драко был прав. Он видел в Грейнджер себя. Слишком умную, слишком преданную, слишком измотанную, чтобы признать, что её используют. И он, как никто другой, знал, чем это заканчивается.       С тяжелым вздохом он спрятал флакон обратно. Он выполнит просьбу. Не из сентиментальности. Из понимания. Иногда единственный способ выжить — это дать кому-то ещё шанс сделать иной выбор.

***

      Королевский лес в Дин был погружён в мертвенную, промозглую тишину, нарушаемую лишь карканьем ворон да шелестом голых ветвей, цепляющихся друг за друга, словно заблудшие души. Воздух был влажным и холодным, с привкусом железа и гниющих листьев, предвещая скорый, но уже неотвратимый снег.       Драко стоял в густой тени векового дуба, его чёрное с головы до ног одеяние делало его неотличимым от влажной коры, сливаясь с окружающим мраком. Он не двигался уже двадцать минут, его присутствие было столь же неощутимо, как и дыхание самой смерти. Его глаза, острые, как осколки льда, сканировали опушку у озера, выискивая ловушки, засады, малейший признак обмана, который мог бы стоить ему всего. Он был призраком, танцующим на грани забвения, игроком в игре, где ставка — не жизнь, а душа.       Она пришла одна. Как и было условлено. Путь к этому месту был вымощен обманом, а встреча — тщательно спланирована. Но это не делало её менее опасной. Ведь он знал, что в этой женщине таилась та же дикая, неукротимая сила, которую он видел в другом, более юном воплощении.       Женщина у озера была не похожа на ту легкомысленную девушку, которую он смутно помнил. Та любила розовые волосы, нелепые и дурацкие шутки, которые сейчас казались такими же далёкими, как летний рассвет в затяжной зиме. Эта… эта была солдатом. В ней не осталось ничего от прежней Нимфадоры Тонкс, если вообще осталось хоть что-то человеческое, не закаленное сталью войны. Её поза была прямой и собранной, словно натянутая тетива лука. Руки – в плотных черных перчатках – лежали на поясе, рядом с рукоятью палочки, как у врага, готового в любой момент защищаться. Колючие волосы цвета воронова крыла, совершенно чёрные, без оттенка прежней фиалковой безрассудности, были обрезаны слишком коротко. Бледное, осунувшееся лицо, обрамленное темными кругами под глазами, выдавало бессонные ночи и постоянное напряжение. Но самым страшным был тот самый шрам — грубый, багровый, тянущийся от уголка рта до самой мочки уха, заставляющий её улыбаться лишь наполовину, искажая черты до неузнаваемости.       Война оставила на ней свои метки, отпечаталась на её душе, выжгла на ней следы, которые не смыть никакими заклинаниями.       Драко сделал глубокий вдох, холодящий лёгкие, сбрасывая последние остатки сомнений, которые могли бы его выдать. Он вышел из тени бесшумно, как призрак, сотканный из ночного воздуха, его шаги не потревожили ни одного опавшего листа. Он появился из ниоткуда, просто стал видимостью там, где до этого была лишь непроглядная тьма.       Тонкс услышала его — или, возможно, почувствовала — мгновенно. Она резко развернулась, её движения были отточены до автоматизма, палочка уже была в её руке, направленная прямо в его сторону. Её глаза, широко распахнутые, метнулись к его лицу, словно пытаясь найти что-то сквозь маску «Дмитрия», которую он носил как вторую кожу.       Искали… и находили. Её взгляд зацепился за что-то, за неуловимую сущность, которая даже сквозь года оставалась неизменной. За высокие скулы, резко очерченные, будто высеченные из камня. За разрез глаз с той самой надменной примесью, которую она помнила. За ту особую, врождённую надменность в осанке, в изгибе спины, которую нельзя было скрыть, что бы ты ни носил, что бы ты ни делал. Это было внутри, как часть его самого.       Палочка в её руке дрогнула. Губы приоткрылись, словно она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. — Нет… — вырвалось у неё хриплым, неверящим шёпотом, что-то между стоном и криком. Она сделала шаг назад, к самой кромке ледяной воды озера, словно ища спасения в холоде, который уже пропитал её до костей. — Это… невозможно. Ты…       Она замерла, вглядываясь в него, пытаясь ухватиться хоть за какую-то ниточку реально. Её лицо побелело ещё сильнее, делая шрам ещё более чудовищным. — Драко? — её голос сорвался, превратившись в тонкую, дрожащую нить. Она покачнулась, словно от невидимого удара, который лишь сейчас достиг её. — Но… ты же… Люциус и Нарцисса… они… — Погибли, — закончил он за неё, его собственный голос прозвучал ровно, без малейших ноток жалости или скорби. Он остановился в нескольких шагах от неё, сохраняя безопасную дистанцию, между ними висела невидимая стена боли и предательства. — Да.       Тонкс сглотнула, ощущая, как что-то болезненно сжимается в её груди. Её палочка медленно опустилась, но пальцы по-прежнему сжимали её до побеления костяшек, словно она боялась выпустить единственную вещь, которая ещё казалось реальной. Она смотрела на него так, словно видела призрак, тень прошлого, явившуюся воплотить кошмар. — Все эти годы… — она покачала головой, и в её глазах читался не просто шок, а какая-то дикая, непостижимая, ломающая сознание правда. — Дмитрий? Тот, о ком все шепчутся? Которого боятся даже Пожиратели? Тот, чье имя стало синонимом страха? — Тот самый, — подтвердил он холодно, его взгляд не выражал ничего, кроме непроницаемой завесы. — У войны много лиц, кузина. И не все они красивы.       Он видел, как по её лицу прокатывается буря эмоций, подобно шторму, готовящемуся разразиться. Неверие, смешанное с гневом, который, казалось, мог бы испепелить всё вокруг. Затем промелькнула тень жалости, ужасная в своей неуместности. И, наконец, отвращение, направленное не только на него, но и на весь мир, который допустил такое.       Она снова подняла палочку, но теперь это был жест не прямой угрозы, а скорее недоумения, смятения, словно она не могла осознать, как поступить, как реагировать на столь чудовищное откровение. — Зачем? — выдохнула она, как будто воздух вышел из её лёгких. — Ради чего? Ради власти? Ради мести? Ты же видел, что он творит! Ты сам был частью этого! — Я видел, — его голос приобрёл опасную, шипящую нотку, пробирающую до костей. — Я видел это каждый чертов день. Я рос в его тени, дышал этим воздухом, впитывал эту ненависть. И я видел, как вы, все такие праведные, кричащие о справедливости, отправляли Гермиону прямо в пасть к этому монстру. Зная, чем это для неё закончится. Зная, какой ад её ожидает.       Его слова, словно хлыст, достигли цели, ударив с ужасающей точностью. Тонкс снова отшатнулась, и на этот раз в её глазах вспыхнуло понимание, холодное, режущее, и ужас, глубинный, который отзывался эхом в каждом уголке её души. — Гермиона… — прошептала она, повторяя имя, которое, казалось, стало центральной точкой этого кошмара. — Ты сейчас здесь из-за неё? — Всё всегда было из-за неё, — безжалостно бросил он, словно выплюнул слова, от которых сам страдал. — С самого начала. Я пытался спасти её, пока вы не испортили всё, пока не обрекли на смерть, связав её Неприложным Обетом. Зная, что в конце её «наградой» станет вечное рабство. Его клеймо на её коже, которое никогда не исчезнет. Её воля, которую он сломает.       Тонкс закрыла глаза, и её лицо исказилось гримасой боли, как будто она сама почувствовала на себе тяжесть тех слов, той клятвы, той участи. — Мы… у нас не было выбора. Война… — Не смей, — его голос стал тихим, но от этой тишины веяло смертельной опасностью, более страшной, чем любой крик. — Не смей говорить мне про «войну». У вас всегда был выбор. Даже на краю гибели. Просто вам было удобнее сделать её виноватой, удобнее поверить в её проклятье, чем увидеть правду. — Он сделал шаг вперёд, и теперь они стояли совсем близко, почти нос к носу, но в то же время бесконечно далеко друг от друга. — Но теперь выбор есть у тебя. Я даю тебе его. Я даю тебе возможность это исправить. Снять с неё эту клятву. Освободить её.       Тонкс открыла глаза. В них больше не было былой бравады, только скорбь и решимость, смешанные с диким страхом. Она смотрела на Драко, на человека, которого она знала как врага, а теперь видела как мученика, чьи действия были продиктованы любовью, такой же мрачной и яростной, как и сама война.              Этот выбор был её, и он был полон ужасающих последствий, но, глядя на него, на эту маску боли и решимости, она понимала: выбора не делать ничего, пожалуй, уже не было.       Он видел её ужас, её неверие, но главное – он видел искру понимания: она начинала ему верить. И как бы страшно это ни было, она знала, что должна ему поверить. Ради Гермионы. Ради всего, что ещё можно было спасти в этом разрушенном мире. — Кингсли стёр мне память. Он вошёл в мой разум и… вырезал куски. Как мясник. Она закрыла глаза, и по её иссечённому шрамами лицу скатилась единственная скупая слеза. — Я взяла её в отряд, потому что видела в ней огонь. Талант. Я любила её. Как младшую сестру, которую мне никогда не дано было иметь. — Её голос дрогнул. — А он… он использовал это. Использовал мою любовь, чтобы привязать её к себе, чтобы сделать её доверчивой. А потом… потом просто выключил во мне всё, что могло бы ему помешать. Она открыла глаза, и в них горела чистая, незамутнённая ярость. — Он отправил её на убой. Зная всё. И заставил меня молча способствовать этому.       Драко молчал, давая ей выговориться. Он видел, как рушится её мир, и в этом была своя, жестокая справедливость. — Что ты хочешь сделать? — наконец спросила она, вытирая лицо рукавом грубой куртки. Её взгляд стал острым, решительным. Солдата, принявшего решение. — Остановить это, — просто сказал Драко. — Как? — её вопрос прозвучал не как вызов, а как требование знать план. — У меня есть… союзники, — осторожно сказал он. — И возможность создать диверсию. Но для этого мне нужно, чтобы её обязательства перед Орденом были аннулированы. Чтобы она была готова бежать, когда представится шанс. Помоги мне спасти её. И я гарантирую, что её миссия завершится так, как нужно. Только без её души в качестве платы.       Он видел, как она колеблется. Видел, как её ум, отточенный годами войны анализирует каждое его слово, ищет подвох, ложь, взвешивает риски. Тишина затянулась, став почти осязаемой. Пять минут… десять… Драко молча ждал, но его рука уже начала медленное, почти незаметное движение к палочке. Мысленно он уже атаковал, просчитывал движения. Гермиона никогда бы не простила ему смерти Тонкс, он знал. Но это был бы последний, отчаянный выбор загнанного в угол зверя. И он хотел, чтобы Тонкс это видела. Чтобы она понимала цену своего отказа.       Он смотрел на неё, на эту израненную, ожесточённую войной женщину, которая вдруг снова обрела своё ядро — не весёлой девчушки, а суровой, но честной солдата, готовой ответить за свои ошибки. - Хорошо – одними губами произнесла она. Драко кивнул и уже собирался аппарировать, когда услышал ее голос. - Спаси ее, Драко, не только от Волан-де-Морта, но и от самой себя….

***

      Тяжелые бархатные портьеры в гостиной манора Малфоев были задернуты, погружая комнату в уютный, интимный полумрак. Потрескивание поленьев в камине и тихий перезвон хрусталя от касания шахматных фигур были единственными звуками, нарушавшими тишину. Воздух пах старым деревом, воском и едва уловимыми нотками дорогого виски.       Гермиона стояла в дверях, чувствуя себя призраком в собственном доме. День тянулся мучительно долго. С того момента, как Драко исчез после их утреннего разговора, оставив лишь короткое «не беспокойся, всё под контролем», её нервы были натянуты как струны. Каждый скрип пола, каждый отдалённый звук заставлял её вздрагивать. Она металась по библиотеке, пыталась читать, но буквы расплывались перед глазами, не неся никакого смысла.       Её ноги сами принесли сюда, на звук приглушённых голосов.       Влад и Тео сидели за шахматной доской. Вампир сосредоточенно изучал расположение фигур, его спина была напряжена и неподвижна, как скала. Тео, напротив, развалился в кресле с бокалом в руке, лениво комментируя каждый ход с язвительным сарказмом. — Ну же, не томи, — томно протянул Тео. — Твой конь явно хочет сбежать с доски и найти себе занятие поинтереснее. Я его полностью понимаю.       Астория и Пэнси сидели на диване неподалёку. Первая что-то тихо вышивала, её лицо было спокойным, но глаза то и дело поднимались и скользили по Владу с той самой новой, тёплой нежностью, что не ускользнула от Гермионы. Пэнси, с идеальной осанкой, листала свежий выпуск «Пророка», её губы время от времени кривились в лёгкой гримасе презрения.       Они выглядели… нормально. Как островок странной, искривлённой, но всё же нормальности в самом сердце безумия. Увидев её на пороге, Тео первым прервал тишину. — А, наша заложница тревоги соизволила покинуть свои апартаменты! — он широко улыбнулся. — Присоединяйся, Грейнджер. Помоги мне морально уничтожить этого вампирюгу. Он уже двадцать минут думает над ходом, который очевиден даже домовому эльфу.       Влад не отреагировал на провокацию, лишь бросил на Тео тяжёлый взгляд и передвинул, наконец, ладью.       Гермиона молча подошла и опустилась в свободное кресло у камина, поджав под себя ноги. Она не хотела говорить. Она просто хотела быть среди них. Чувствовать их присутствие — саркастичное, молчаливое, спокойное — как щит против собственных мыслей.       Астория отложила вышивку и жестом предложила ей чашку чая с подноса. Гермиона молча кивнула в благодарность. Горячая фарфоровая чашка в руках стала ещё одним маленьким якорем в реальности. — Он вернётся, — тихо, сказал Влад, не отрываясь от игры. — Он всегда возвращается. И обычно с новыми идеями, которые заставляют всех желать, чтобы он оставался пропавшим без вести.       Гермиона улыбнулась уголком губ. В этой колкости была своеобразная забота. — Он сказал, что всё под контролем, — выдохнула она, глядя на огонь. — О, это самое страшное, что он может сказать, — парировал Тео, делая ответный ход почти не глядя. — Обычно это значит, что сейчас всё полетит в ад самыми эффектными и кровавыми образом. Но, черт возьми, скучно точно не будет. — Тео, — предупредила Астория мягким, но твёрдым тоном. — Что? Я всего лишь поднимаю боевой дух! — он поднял руки в свою защиту. — Мы все тут немножко на взводе. — Его взгляд скользнул по Гермионе, и на секунду в его глазах исчезла насмешка, сменившись на что-то похожее на понимание. — Сыграешь партию? Отвлечёшься. Гермиона покачала головой. — Спасибо, нет. Я просто посижу.       Она откинулась на спинку кресла, слушая, как Влад объявляет «шах», а Тео театрально вздыхает. Она наблюдала, как Пэнси откладывает газету и присоединяется к наблюдению за игрой, внося язвительные комментарии. Как Астория подаёт Владу свежий бокал, и их пальцы ненадолго встречаются.       Они были странной, сломанной, но все же семьёй. Предатели, шпионы, выжившие. Но в этой комнате, в этот момент, не было масок. Не было генералов Пожирателей или агентов Сопротивления. Были просто люди, запертые в одной клетке, пытающиеся найти утешение в присутствии друг друга.       И это, как ни странно, помогло. Тревога не ушла, но её острые края притупились, уступив место тяжёлому ожиданию. Она закрыла глаза, слушая перебранку Тео и Влада, и впервые за весь день почувствовала, как её дыхание выравнивается. Он вернётся. Он всегда возвращался. А пока… пока она не одна.       Тишина в гостиной снова стала комфортной, нарушаемая лишь щелчком шахматных фигур и потрескиванием огня. Гермиона наблюдала за игрой, чувствуя, как тяжёлый камень тревоги в её груди понемногу уменьшается. Эти люди, какими бы циничными и колючими они ни были, стали её странной, ненадёжной гаванью.       Её взгляд скользнул по Астории, спокойной и умиротворённой рядом с Владом, по Пэнси, чья холодная эффективность скрывала усталость, по Тео, чей сарказм был щитом от всего мира. Они все были здесь. Они рисковали всем. Ради чего? Ради идеи? Или ради чего-то другого? — Вы все… — начала она осторожно, подбирая слова, чтобы не спугнуть хрупкую атмосферу. — Вы все последовали за Катариной. После всего, чему вас учили ваши семьи… — она посмотрела на Тео и Пэнси, — …после того, во что вы, казалось, верили. Почему?       Тишина стала напряжённой. Тео замер с бокалом на полпути ко рту. Пэнси медленно опустила газету. Даже Влад оторвал взгляд от шахматной доски. Первой заговорила Астория. Её голос был тихим, но твёрдым. — Моя семья никогда не верила в это, Гермиона. Мы соблюдали правила игры, чтобы выжить. Но когда моя сестра… у Дафны проявились магла-склонности. Не магия… талант. Совершенно гениальный талант к наукам. Отец скрывал это, но слухи уже ползли. — Она посмотрела на свои руки. — За ней должны были прийти. Чтобы «проверить». А итог таких проверок ты знаешь сама.       Она подняла взгляд на Гермиону, и в её глазах светилась благодарность, обращённая не к ней. — Катарина узнала. Не знаю как. Она пришла сама, однажды ночью. Предложила план. Мы инсценировали её похищение магглами-экстремистами, которые якобы ненавидят «колдовские семьи». Оставили «улики». Волан-де-Морт был даже доволен — это дало ему повод для новых карательных рейдов против магглов. А моя сестра сейчас учится в Швейцарии, под другим именем, и строит мосты. В буквальном смысле. — Астория слабо улыбнулась. — Катарина не просила ничего взамен. Просто сказала: «Теперь у тебя есть выбор».       Гермиона почувствовала, как в груди что-то сжимается. Это было не то, что она ожидала услышать. Тео хмыкнул, откидываясь на спинку кресла. — Мой дорогий папаша, ярый пожиратель, как ты верно заметила, пал жертвой «несчастного случая» во время допроса подозреваемых в измене. — Его голос был нарочито легкомысленным, но глаза оставались холодными. — Слишком громко начал возмущаться, что его оттесняют от кормушки новые фавориты. Кого-то его болтовня явно задела за живое. Катарина… она просто пришла на похороны. Подошла ко мне, сказала: «Иногда яд можно обратить против того, кто его приготовил. Если нужна помощь — знаешь, где найти». Мне показалось заманчивой идеей направить семейный яд в нужное русло. Пэнси откашлялась, поправляя идеально лежащую складку на юбке. — Моя ситуация была банальна. Меня обещали в жёны Торфину Роулу. В награду за преданность. — Её лицо скривилось от отвращения. — Катарина предложила альтернативу. Сорвать сделку, подставив Роула под гнев Волан-де-Морта за «финансовые махинации».       Они говорили по очереди, без пафоса, без героизма. Как о будничной работе. Но за каждым словом стояла личная драма, сломанная жизнь и холодный, расчётливый ход Катарины, которая давала им не просто защиту, а оружие и шанс на месть. — Она не святая, Грейнджер, — резюмировал Тео, допивая вино. — Она циничная, манипулятивная стерва. Но она даёт то, что нужно. Не высокопарные речи о светлом будущем, а конкретные инструменты, чтобы выжить и нанести удар по тем, кто тебя обидел. Она понимает наш язык. Язык крови, интриг и власти. И говорит на нём лучше любого из нас. — Она не спасает людей, — тихо добавила Астория. — Она даёт им возможность спасти себя самим. И выбирать, за что сражаться.       Гермиона молчала, переваривая услышанное. Образ ледяной, безжалостной фанатички трещал по швам, открывая сложную, умную и беспощадную женщину, которая играла в свою собственную игру, используя правила врага против него самого. — А почему вы остаётесь здесь? — наконец спросила она. — В рядах Пожирателей? Почему не сбежите к ней на базу? Пэнси усмехнулась. — Потому что здесь мы полезнее. Один агент в сердце врага стоит десяти солдат в подполье. Она обеспечивает нам прикрытие, мы — ей информацию и саботаж. Идеальный симбиоз. — Кроме того, — с лёгкой ухмылкой добавил Тео, — здесь бесплатно кормят и поят. И вино лучше, чем то пойло, что варят её техноманты.       Его шутка разрядила напряжение. Гермиона почувствовала, как её губы сами растягиваются в улыбке. Она смотрела на них — на сироту, мстящего за родителей, на сестру, защищающую свою семью, на аристократку, отстаивающую свою свободу. Они не были героями. Они были выжившими. И Катарина дала им шанс выжить с оружием в руках.       И впервые с момента их встречи в том подземном кабинете у Гермионы появилась крошечная, робкая надежда, что может быть Драко был прав. И этому странному, тёмному альянсу можно доверять. Если не душой, то хотя бы общей ненавистью к общему врагу.

***

      Комната была погружена в мягкий, приглушённый свет единственной прикроватной лампы, её тёплый круг очерчивал островок уюта в надвигающейся вечерней прохладе. Воздух висел в неподвижности, напоённый запахом старых книг и лёгким, едва уловимым ароматом сушёных трав, которые Гермиона всегда держала под рукой на случай тревожных ночей. Она, уже облачённая в простую хлопковую ночную рубашку, сидела на краю массивной кровати. Кожаный переплёт расчески был прохладным в её руке, когда она механически проводила ею по длинным спутавшимся прядям. Движения были монотонными, успокаивающими, словно ритуал, попытка укротить, загнать в угол тревогу, что сверлила изнутри её весь день, с самого рассвета, мешая сосредоточиться, порождая глухое, ноющее беспокойство, которое, казалось, пропитало каждую клетку её существа.       Она знала, что ожидание – худший враг. Особенно когда это ожидание касалось его, когда оно было пронизано вопросами без ответов и тенями неопределённости. День тянулся бесконечно, каждый час, как маленькая вечность, заполненная перебиранием возможных сценариев, каждый из которых казался хуже предыдущего. Она пыталась читать, погрузиться в магические трактаты, но буквы расплывались перед глазами, слова теряли смысл, а мысли неизменно возвращались к одному и тому же – к его отсутствию.       Дверь, до этого тихо притворенная, скрипнула, и этот звук, обыденный и привычный, заставил её вздрогнуть так резко, что щётка выскользнула из рук и упала на ковёр с глухим, приглушённым стуком. Сердце мгновенно забилось быстрее, готовясь вырваться из груди. В дверном проёме стоял он. Драко.       Его силуэт, обычно такой уверенный и чёткий, казался размытым в полумраке, и лишь бледный отблеск света, пробивавшийся сквозь оконную занавесь, очерчивал его фигуру. Он выглядел измождённым, словно истощённым до предела. Тени, глубокие и тёмные, покрывали его резко очерченные скулы, подчёркивая их выступающие линии, а на его безупречном обычно мундире, который всегда казался продолжением его самого, были видны следы пыли – признаки долгого, тяжёлого дня. Но в его глазах, уставших и тёмных, на дне которых, казалось, покоились все тяготы мира, горел знакомый, острый огонь – странная, завораживающая смесь решимости и, как ни парадоксально, облегчения. — Ты вернулся, — выдохнула Гермиона, и она почувствовала, как огромный, давивший камень с души свалился, отпуская её, но тут же, почти мгновенно, эта волна облегчения была сменена новой, колючей волной раздражения, что поднялась из глубины её нутра. — Где ты был? Целый день! Я… — слова вырывались из неё, путанные, наполненные накопленной за день тревогой и обидой. — Я связывался с Тонкс, — перебил её Драко, его голос был хриплым, надломленным от усталости, словно сам воздух, которым он дышал, истощил его. Он сбросил тяжёлый мундир на спинку кресла, который соприкоснулся с кожей с тихим шорохом, и провёл рукой по лицу, стирая с него следы напряжения, но не те, что залегли в глубине его глаз. Этот жест был полон такой усталой безнадёжности, что Гермиона замерла, не в силах сказать что-то ещё. Все слова, что ещё секунду назад рвались на свободу, застряли у неё в горле, словно комок.       Она смотрела на него, не в силах понять, не в силах сложить кусочки информации в единую картину. — С Тонкс? — повторила она глупо, её голос звучал слабо и недоверчиво. — Зачем? Драко, что ты наделал? — в её голосе слышались нотки паники. Она боялась услышать ответ, боялась того, что могло скрываться за этим простым, но таким неожиданным сообщением.       Он подошёл к кровати, где она сидела, и опустился перед ней на корточки, взял её холодные, немного дрожащие руки в свои. Его пальцы были шершавыми, тёплыми, контрастируя с её собственной прохладой. Этот простой контакт, эти тёплые, сильные руки, держащие её, начали медленно гасить пожар её тревоги. — Я дал ей выбор, — сказал он прямо, его взгляд, пронзительный и глубокий, не отрывался от её глаз. — То, чего никто не дал тебе. — Выбор? — её голос дрогнул, в нём смешались гнев, страх и недоумение. Она не понимала, о каком выборе идёт речь. — Простой, — он перебил её, его голос стал твёрже, увереннее, как будто слова, которые он нёс, были выкованы в огне, намертво высечены. Он сжимал её руки, его хватка успокаивала и одновременно держала в напряжении. — Она всё поняла. Она хочет с тобой поговорить. Воздух словно вырвался из лёгких Гермионы, как от неожиданного удара. — Со мной? — прошептала она, и сердце, до этого бешено колотившееся, казалось, замерло на мгновение, прежде чем снова бешено заколотиться, но теперь уже от другого рода волнения. Старая боль, обида, тоска по той, кого она утратила, кого считала своей, – всё это поднялось комом в горле, заставив её почувствовать себя так, словно она захлёбывается. — Зачем? — этот вопрос сорвался с её губ, полный отчаяния и надежды одновременно. — Почему? Что она хочет сказать мне? — Она… ей есть что сказать тебе, — его взгляд стал серьёзнее, в нём появилось что-то, что можно было бы принять за боль. — Что-то, что ты должна услышать. От неё. — Почему ты не можешь сказать мне это сейчас?— в её голосе зазвучали нотки паники, страха перед неизвестностью. Она боялась этого разговора. Боялась снова увидеть разочарование в глазах Тонкс, или, что было гораздо хуже, столкнуться с холодным, отстранённым оправданием, которое могло бы лишить последней надежды на понимание. — Потому что я дал слово, — его взгляд стал безжалостно честным, прямым, не допускающим уклонения. — И потому что это не моя правда. Она должна рассказать тебе сама. Завтра. Здесь. — Здесь? — Гермиона отшатнулась, её руки вырвались из его. — Ты хочешь привести её сюда? Драко, это безумие! Это опасно! — её голос повысился, в нём звучал чистейший ужас. — Всё продумано, — он успокоил её, его голос стал мягче, как шёлк, когда он сказал это. Его большой палец принялся рисовать успокаивающие круги на внутренней стороне её запястья, и это нежное прикосновение, словно якорь, начало возвращать её к реальности, к спокойствию. — Она придёт тайно. Ненадолго. И уйдёт. Никто, кроме нас, не будет знать. Я позаботился обо всем.       Он видел её страх, её сопротивление, её сомнения, прочитал их в складках её лба, в напряжении её плеч. Его выражение смягчилось, стало более уязвимым, обнажённым. — Я знаю, что ты боишься, — прошептал он. — Я понимаю. Но поверь мне. Этот разговор нужен. Чтобы двигаться дальше. Вне зависимости от того, что будет после.       Гермиона смотрела на него, на его усталое, но непоколебимое лицо, на ту решимость, что горела в его глазах, и чувствовала, как её гнев, её раздражение, её страх медленно тают, уступая место изнуряющей, щемящей тревоге, которая, казалось, обволакивала её, словно туман.       Но вместе с тревогой, где-то глубоко внутри, зарождалась и смутная, тонкая, словно ниточка паутины, надежда. Надежда на то, что не всё было ложью. Что та дружба, то доверие, которое она когда-то испытывала, не были лишь частью какой-то игры, блестящей, но пустой миссии.             Надежда, что в этом разрушенном, израненном мире ещё остались проблески истинных, искренних чувств. — Хорошо, — выдохнула она, её плечи обмякли, словно груз, который она несла весь день, наконец-то был снят. — Хорошо. Я поговорю с ней.       Облегчение промелькнуло в его глазах, словно луч солнца, пробившийся сквозь тучи. Он поднялся, одной рукой притянул её к себе и крепко обнял, так крепко, что она почувствовала, как бьётся его сердце – неровно, но сильно, словно пытаясь заглушить боль или, возможно, наоборот, заявить о своём присутствии, о своей жизни. Она прижала голову к его груди, вдыхая запах его мантии, запах чего-то знакомого и ставшего уже родным. — Всё будет хорошо, — прошептал он ей в волосы, его голос был глубоким и успокаивающим.       Она закрыла глаза, позволяя себе на мгновение, всего на одно короткое мгновение, поверить в это обещание. Поверить в то, что завтра её ждала встреча с прошлым, которое могло как исцелить старые раны, так и разбередить их снова, оставив после себя ещё больше боли.       Но сейчас, в его крепких объятиях, когда она чувствовала биение его сердца, она могла позволить себе просто быть. Просто существовать, не боясь, не тревожась, и надеяться. Слабая, но упрямая надежда – единственное, что оставалось в этом мире, где всё казалось таким хрупким и переменчивым.