9.Ты такой один, с кем хочется проснуться

Немного влажные губы упали на мои. — Стой! — воскликнула я и резко его оттолкнула. Его громадное тело было слишком тяжелым для пьяного мозга, поэтому он пошатнулся и стремительно полетел вниз. Я с паникой бросилась вперед и схватила его за обе руки, но Гриша либо весил тонну, либо я была никудышной слабачкой, но удержать его мне не удалось и я плюхнулась прямо на него, больно ударившись носом о его плечо. Я зажмурилась. Боже, как же неловко, как же неловко… Так, ладно. Глубокий вдох. Возьми себя в руки. Я медленно подняла голову и с опаской приоткрыла лишь один глаз, чтобы увидеть непонимающий, обиженный взгляд, направленный прямо на меня. — Ты же… — Гриша нерешительно сглотнул и нахмурился. — Ты же сказала, что хочешь. Почему ты оттолкнула меня? Я промолчала. Тогда пьяные глаза Ляхова дрогнули в каком-то страхе и все той же глубинной обиде. — Ты не хочешь, да? — Хочу я, хочу! — тут же запротестовала я. Проворные пальцы мгновенно схватили меня за подбородок и немного грубовато потянули вперед. — Детка, тогда иди ко мне, — прошептал он, — ты даже не представляешь, как я хочу тебя… Всю тебя хочу… По телу предательски поползли мурашки. Я с трудом поборола желание подчиниться его рукам, его тихому голосу, звучащему так интимно в этой полутьме, и его телу, твердому и сильному, прямо подо мной. Я схватила запястья Гриши и медленно опустила вниз, поднимая себя так, чтобы сесть ему на живот. — Гриш, — немного угрюмо пробормотала я, тут же теряя свою хмурость, когда его руки поползли с шее по моей сорочке вниз к голым коленям. Дурацкая сорочка задралась. — Какая же ты сладкая, от тебя так вкусно пахнет, — он прикрыл глаза, сильно сжимая мои бедра, — точно шоколадка. — Гриша… — уже менее уверенно прошептала я, вздрагивая, когда он коснулся краев ночного платья и медленно потянул их наверх, очерчивая большим пальцем круги на ткани трусиков. Мои глаза расширились и я задержала дыхание. Гриша вдруг взглянул на меня игриво и желанно, как никто никогда не смотрел на меня. — Какая ты милая, я сейчас кончу, реально… Я чуть ли не поперхнулась слюнями. Его пальцы продолжали издеваться над резинкой моих трусов. — Гриша! — уже серьезно, без капли сомнений. Я схватила его запястья и подняла руки вверх, прижимая их к полу. Ляхов шокировано посмотрел на меня и так, сука, сексуально облизнул губы, что я почти что сдалась. — Прекрати, — прошептала я, склоняясь к его лицу, отчего зеленые глаза широко распахнулись, — ты… это не может произойти так, — выдохнула я в его губы. В пьяном взгляде мелькнул блеск трезвости. — Что? Что не может произойти? — обведя тревожным взглядом лицо, произнес он. На секунду я замешкалась. Удушливый, стыдливый жар запек щеки. Я отвела взгляд и отпустила его руки, чтобы выпрямиться. Гриша оперся на локти, чтобы лучше видеть мое лицо. — Мой… — я обняла себя руками, больше смущаясь своих следующих слов, чем понимания того, что я сейчас буквально сижу на нем, обнажая свои трусы, — мой первый поцелуй. Я ожидающе посмотрела на замершее лицо Буды. Несмотря на то, что он был пьяный, я не смогла понять, что он сейчас чувствует. — Понимаешь, я хочу, правда, хочу, — тут же выставила руки я в защитной позе, — с тобой хочу. Сейчас хочу, но это все как-то… Неправильно, — наконец, выдохнула я, но в ответной тишине все так же была непробиваемая пустота. — Я-я не так себе это представляла. Не на полу в квартире Аньки. Ты сейчас пьяный. Я не хочу, чтобы и для тебя это было что-то… Ну, знаешь, по пьяни, незаметное. Потому что для меня это важно. Это мой первый раз и я хочу, чтобы все ощущалось правильно. — А я ощущаюсь неправильно? — глубоким, прокуренным голосом прохрипел парень. Я почти подпрыгнула на его животе, тут же отрицательно мотая головой: — Не ты, — я поджала губы, ощущая, как больно в глазах, — все это, — я взмахнула руками, оглядываясь. Из груди вдруг вырвался всхлип. Я закрыла лицо руками, сильно сжав пальцами кожу лица. — Эй, эй, ты чего, теть? — Гриша вскочил и выпрямил спину, вынуждая меня скатиться на его колени. Его руки легли на мои плечи. — Ты чего плачешь? Я обидел тебя? — Не-е-ет, — прохрипела я, стыдясь всего, что происходило в это мгновение: своего поведения, своих чувств, обстановки вокруг. Ляхов попытался убрать мои руки от лица, но я помотала головой, запрещая ему это делать. — Еще не хватало, — всхлип, — чтоб ты видел мое ужасное лицо в эту секунду позора. Я услышала тихий, ласковый грудной смех. Буда нежно положил руки на мою талию и осторожно прижал к себе. Я, ненавидя всю себя, вздрогнула от собственных рыданий. — Не смей говорить, что у тебя ужасное лицо, — пробормотал он мне в ухо, — не смей говорить так про лицо, которое я так обожаю. Я замерла. По лицу все также катились слезы, но я нашла в себе силы поднять голову и посмотреть на него немного мутными глазами. — Что? — Ничего, Алюсь, забей, — Гриша улыбнулся мне и убрал прилипшие к горячей коже лица волосы, после чего ладошками вытер слезы и кивнул мне. — Ну, чего как маленькая? Гриша провёл ладонью по своей щеке, будто пытаясь унять дрожь. Несколько секунд он просто молча смотрел на меня, а потом тихо выдохнул и, не отводя взгляда, сказал: — Ты не представляешь, как я горжусь тобой сейчас. Я чуть приподняла брови — совсем не тот ответ, которого ожидала. Он улыбнулся мягко, с какой-то почти мальчишеской нежностью, и добавил: — Ты могла бы промолчать. Поддаться. А ты сказала. Ты выбрала себя. Это, блин… сильно. Он откинулся назад, прислонившись к стене, как будто ему нужно было переварить собственные слова. А потом, уже почти шепотом: — Я сделаю все правильно, обещаю. Слово Буды. Я молчала, чувствуя, как наполняются глазами слезы вновь. — Но, но! — он тут же дернулся, чтобы большими пальцами собрать мои слезы. — Я не могу видеть, как ты плачешь, только не ты, шоколадка. Я все же схлипнула и зажмурилась. — Я не хотела тебя обидеть или сказать, что ты неправильный. Я-я просто… — …просто боюсь, — прошептала я, почти теряя голос. — Боюсь, что если сделаю это сейчас, то потом не смогу смотреть тебе в глаза, сделаю что-то не так… если вдруг ты передумаешь насчет… Гриша замер. Его пальцы, всё ещё сжимавшие мои щёки, застыли в воздухе, будто от моих слов ему стало трудно дышать. — Передумаю? — повторил он глухо. — Ты правда думаешь, что я такой? Я не ответила — только посмотрела на него сквозь пелену влаги. Он чуть наклонился ближе, его дыхание обдало кожу теплом. — Нет, я так не думаю, — ответила я наконец-то, вытирая ладонью щеку, — просто ты пьян и… — Теть, я не играю с тобой. Ни одним словом, ни одним прикосновением. Я просто… слишком сильно хочу быть рядом. Но если ты не готова — я просто буду. Рядом. Без давления. Он вздохнул и поцеловал меня в висок — мягко, почти невесомо. Потом отстранился и добавил: — Обними меня просто. Можно? Я лишь кивнула и прильнула к нему, как к единственному спасению в этом мире. Его парфюм вновь напомнил мне о том, сколько приятных и волнующих чувств вызывало у меня само его присутствие рядом. — Рудова, а что вы тут шепчетесь? — вдруг донёсся из коридора сонный голос Алины. Она, по всей видимости, вышла на шум, почесывая затылок и щурясь от тусклого света. Я вздрогнула, моментально отпрянув от Гриши, но он только фыркнул и лениво помахал рукой. — Спокойно, Анют. Мы просто разговариваем. — Ага, знаю я ваши «разговоры», — пробурчала она, зевая. — Там в свободной комнате матрас остался, если что. Можете застелить, пока я добрая. Она исчезла так же внезапно, как появилась, оставив после себя лишь отголосок усталой ехидцы. Гриша проводил её взглядом, потом посмотрел на меня, и уголки его губ медленно расползлись в полуулыбке. — Поколение зум — страшная сила, — пробормотал он, — всё видят, всё знают, и ни черта не говорят прямо. Только вот такими фразами под дых. Он потянулся, с шумом встал и помог встать мне, странно серьезно наблюдая за тем, как я поправляю сорочку. Неуверенно потрогал свое плечо: — Ну что, пойдём в скромные покои? Тебе же нормально, что я останусь? Я могу уехать, если ты… — Нет, — дернулась я вперед и схватила его за руки, как будто боясь, что он сейчас исчезнет, — не уходи, не надо. Он задумчиво посмотрел на меня и на мои руки, после чего медленно кивнул. — Хорошая, малая, как скажешь. Он шёл впереди, задумчиво разглядывая двери, остановился, обернулся ко мне: — Странно, да? Я вопросительно приподняла бровь, но он не продолжил, а лишь взъерошил волосы и криво усмехнулся: — Неужели я взрослею? Или ты на меня так действуешь? Я устало улыбнулась. — Взрослеть уже некуда, ты и так старпер, — хихикнула я, проходя мимо Гриши в коридор. В следующий момент почувствовала легкий, почти шуточный подзатыльник. Не больно, но с характером. — Эй! — возмутилась я, цокнув языком. Гриша тут же театрально отступил на шаг, подняв руки, как будто сдаётся. — Надо ж как-то отвечать на оскорбления, теть, — добавил он с лукавой полуулыбкой. Я закатила глаза, но, черт подери, не смогла не улыбнуться в ответ. В комнате действительно оказался матрас, а поверх него аккуратно сложенное постельное бельё: свежее, с лёгким запахом стирального порошка. Я замерла у входа. — Анютка моя… — тихо пробормотала я с теплом. — Ну, золото же, а не человек. Гриша уже оглядывал абсолютно пустую комнату, почесав щёку. — Где тут умыться можно, шоколадка? А то я, конечно, красивый, но липкий как сникерс в августе. Я кивнула в сторону ванной и коротко описала путь, выдав ему полотенце, если вдруг он захочет ополоснуться. Он ушел, а я осталась — в этот раз наедине со странным, щемящим чувством. Оуджи Буда. В квартире Аньки. Сейчас. Идет помыться, чтобы потом лечь рядом, рядом со мной. Пока он возился в ванной, я аккуратно застелила матрас. Прогладила рукой простыню, словно проверяя, достаточно ли для него она хороша. Мягкий ли матрас, удобные ли подушки. Хотелось все для него, для Гришули, сделать идельно и комфортно. Когда он вернулся, волосы ещё были влажными, а футболка чуть прилипала к плечам. Он постоял у двери, глядя на уже заправленную постель и на меня, неловко переступающую с ноги на ногу, возле нее. — А ты хозяюшка, теть, — тихо сказал он, и в его голосе прозвучало нечто… домашнее. — Я бы так и завалился на голый поролон. Он подошёл ближе, сел рядом на матрас, глядя на меня снизу вверх, чуть прищурившись: — Футболку можно сниму? Или засмущаю? — А-а-а, — я растреянно почесала затылок, глядя на то, как, наверное, неприятно липнет ткань к влажной коже, — х-хорошо. Он благодарно кивнул и так невъебически сексуально снял ее, что у меня перехватило дыхание. Я с открытым ртом смотрела на его мыщцы, татуировки, груди, линию волос, уходящую под резинку трусов… Какой же… Боже… Но Гриша не дал мне насладиться сполна: он быстро залез под одеяла и довольно улыбнулся, как кот. — Ну что, спим? — протянул он, лениво потягиваясь. — Или ты опять психанёшь, и мы будем читать стихи Ахматовой до трёх ночи, лишь бы, не дай Бог, случайно не прикоснуться друг к другу? Я замерла, нахмурившись. Слова кольнули неприятно, слишком уж точно задели мою внутреннюю тревогу. Я опустила взгляд, почувствовав, как укол непонимания пробежал по коже. — Несмешно, — прошептала я, слегка обидевшись. Гриша тут же посерьёзнел. В его взгляде не осталось ни намёка на иронию — только мягкая, искренняя забота. Он протянул ко мне руки: — Прости, — тихо сказал он. — Ну, иди ко мне. Обещаю, ничего лишнего. Только обнимашки… и, быть может, мой храп тебе под ухо. Ну, максимум — ты у меня под боком согреешься. Можно? — с той самой своей почти щенячьей искренностью. Я всё ещё стояла, не двигаясь, внутренне… сомневаясь. Но его взгляд был таким открытым, таким понятным… Я сделала шаг, потом второй, и, не сказав ни слова, упала на колени на матрас, после чего легла рядом, спиной к нему. Его сильные руки тут же потянулись к моей талии. Я замерла. — Эй… — чуть охрипшим голосом выдохнула я. — Не надо так сразу, — добавила и, смутившись, попыталась отодвинуться, уткнувшись в подушку. Гриша тут же отпрянул, как будто его кольнуло. — Окей, всё нормально. Без проблем. Прости, — пробормотал он, лёжа теперь чуть поодаль, с руками, сложенными под головой, глядя в потолок. В его голосе промелькнула досада, но он не обиделся — просто принял. Минуты две мы молчали. Комната дышала тишиной, приглушёнными звуками города за окном и теплом его присутствия. Я чувствовала, как жарко стучит моё сердце. Слова, ощущения, всё было слишком настоящим. Но в этом настоящем мне вдруг захотелось… тепла. Не плотского, не влечения — а именно тепла, защиты, спокойствия. Я тихонько повернулась, медленно, почти неслышно придвинулась ближе и положила ладонь на его грудь. Он не двинулся. Только задержал дыхание. Я прислонилась к нему, уткнулась носом в его бок и, почти шепотом: — Ладно… Обнимай, старпер. Он усмехнулся, и его рука мягко, неуверенно, но с внутренней благодарностью обняла меня вновь. На этот раз — по моему зову. — Вот теперь всё правильно, — прошептал он, — теперь ты моя шоколадка по ГОСТу. У меня под подмышкой. Сама потянулась, кстати, малая. Я хихикнула и слегка пнула его коленом по ноге. — Не под подмышкой я. И ты меня вынудил. Мы лежали молча. Его ладонь осторожно скользнула вверх по моей спине, остановившись в районе лопаток, будто боялся спугнуть даже дыханием. Сердце больше не колотилось, не металось — оно просто било в такт его грудной клетке, к которой я теперь прижималась всем телом. — Гриш, — тихо выдохнула я. — М-м-м? — его глубокий тембр щекотал слух. — Спасибо, что не ушёл. Он чуть шевельнулся, поправляя одеяло на моей спине, и оставил мои слова без ответа. Он и не нужен был. Я улыбнулась в темноте, едва заметно, но он, кажется, почувствовал. Его дыхание стало ровным, и вскоре он уснул, прижав меня к себе, как будто я была чем-то единственно настоящим в этом мире. А я ещё долго смотрела в полумрак комнаты, слушая его сон, чувствуя его тепло и размышляя: почему это ощущается так правильно, так хорошо, так естественно, если рядом есть Гриша, Гриша Ляхов, есть он просто… остаётся.