слушая наше дыхание

Первый Федин учебный день пролетел незаметно. Всего две пары — история медицины и вводное занятие по латыни. Латынь даже порадовала. Древний мёртвый язык оказался на порядок проще живого и популярного инглиша, который Федя учил в школе — по крайней мере в произношении. Как пишется, так и читается. Несколько раз, когда он читал вслух, его даже похвалили. Может, и не совсем он безнадёжен, на что-то мозгов да хватит! Пережить бы ещё анатомию — там, судя по рассказам однокурсников, придётся несладко. И учить дохрена, и преподша мутная… Но раньше времени решили не переживать: пошли всем курсом в ближайшую пиццерию, чтобы отметить первый день и познакомиться поближе. Что порадовало: Коротков оказался не единственным мужиком в компании. На десять девчонок пришлось, конечно, не девять ребят, а всего лишь двое, да и девчонок было не десять, а двадцать — но тоже неплохо. Тем более, что второй соратник оказался его тёзкой. Вот так бывает. Есть Белка и Стрелка, а есть Федя и Федя. Федя номер два только-только закончил школу, был длинным, тощим и лопоухим, и его хотелось накормить до отвала. Девчонки именно этим и занялись, а Короткову дружно присвоили наименование «дядя Фёдор» — чтобы не путать. Да, он вполне ожидаемо оказался самым старшим в этой компании желторотиков. Так что помимо наименования ему также дружно и слёту впаяли статус старосты. Вот счастье-то! Федя с надеждой смотрел на девочек — может, кто-то другой захочет взять эту ношу на себя? Но девочки, хлопая накрашенными глазками, сказали, что не хотят. Что уж говорить про лопоухого Фёдора-младшего, он ел-то с трудом. Пришлось соглашаться — на него же рассчитывали. Федя подозревал, что эта его ахиллесова пята под названием «на меня рассчитывают» ещё не раз обернётся ему и боком, и другими, самыми неприглядными, частями тела. Но делать нечего — кто-то ж должен. После посиделок с однокурсниками он заехал на собеседование в один популярный бар — хотелось найти именно вечернюю подработку. Должность бармена ему бы подошла, тем более, что когда-то, во времена первого студенчества, он уже им работал, делать коктейли умел и любил. В целом, всё прошло гладко. Условия и предлагаемая оплата ему подошли, администратор ему понравилась — и он ей, кажется, тоже. Договорились, что начнёт через три дня. Теперь можно было заняться тем, о чём они вчера договорились с Катей — ехать мириться с Алисой. Виновата она или не виновата — но избегать общения, за которое он когда-то сам так бился и сражался, и которое даже стало точкой раскола в его отношениях с Машей, глупо. Не по-мужски и не по-взрослому. А он, хотелось верить, повзрослел. Да, Алиса была избалованной. Да, не считалась с чувствами других, и с ним, Федей, не посчиталась тоже. Но Федя решил её простить — не потому что она хотела, как лучше, или ускорила расставание, которое, наверное, и так однажды бы состоялось. Он решил её простить, потому что любил. Хотел этого или не хотел. И только поэтому. Катя нисколько не была против, даже рада. Вчера, сидя в кофейне на Арбате, они позвонили домработнице Меркуловых. Ольга была встревожена и обещала что-то рассказать. Попросила приезжать поскорее. Сказала, что Алисе очень плохо — и, судя по тону её голоса, нисколько не преувеличила… Заводя мотоцикл, Федя набрал Катю. — Алло. Ты уже закончила? — Привет. Да, уже спускаюсь на парковку. — Встретимся тогда у Меркуловых. — Коротков хищно улыбнулся, трогаясь с места. — Кто последний, тот лошара. — Ооо, — рассмеялась Катя, — лучше я буду лошарой, чем расшибусь. И ты не гони. — Пушкарёва, где твой азарт? — возмутился Фёдор. — Это, в конце концов, неприлично! А помнишь, как мы мчали на футбольный матч с документами для Жданова? — Забудешь такое, — фыркнула Катя. — Слава богу, сейчас другие времена. «Зималетто» не на грани банкротства, а я не секретарша. Так что побереги силы. — Ладно уж. Так и скажи, что просто не хочешь быть лошарой. — А кто хочет? Фёдор, будь джентльменом, уступи пожеланию дамы! — Куда ж я денусь?.. …Приехали вместе, практически тютелька в тютельку. Только потому, что Федя, и в самом деле, постарался не разгоняться. Затормозил возле ворот секунд через пять после Катиной машины. Пушкарёва вылезла на свет божий, слегка сощурилась от вечернего солнца, и Федя непроизвольно отметил, как же классно она выглядит. От доширака на голове уже давным-давно не осталось и следа, а всё остальное… Всё остальное в Кате было безупречным. — Сразу скажу — я поддался. — Я знала, — широко улыбнулась Катя, подходя к нему, — что ты настоящий друг. Ну что, пойдём? Узнаем, что там такое. Станислава дома, как всегда, не было, а Ольга встретила их с нетерпением — и даже не постеснялась крепко обнять, хотя обычно вела себя весьма сдержанно. — Как хорошо, что вы вернулись! — сказала она, чуть не плача. — Алиса ни с кем не разговаривает. Из комнаты выходить отказывается. Кормить приходится через силу… — Ольга, — нахмурилась Катя, — рассказывайте. И домработница, отведя Катю и Федю на кухню, рассказала всё, что успело произойти за время, что их не было здесь. Про Влада, про Любу. Про то, как отреагировала Алиса. И всё остальное. Что ж. Сюрпризом это не было. По крайней мере — со стороны Влада. Федя никогда ему не доверял, хоть и старался это недоверие усмирять. Но вот со стороны Любы… Честно, он бы больше подумал на Лилю. Да любой бы подумал. — Капец, — заторможенно ответил Федя. — Ну и дрянь. — Она же не переживёт, — тихо сказала Катя. Ольга аккуратно приложила сухой платок к глазам, стирая едва заметные слёзы. Было видно, как она старается держать себя в руках, и как откровенно плохо у неё это получается. — А она уже не переживает. Хочет довести себя до истощения и умереть, не выходя из кровати. Упражнения делать перестала. Говорит, что смысла больше нет. — Сдерживаться не вышло, и она громко всхлипнула. — Столько работы, столько усилий… Столько нервов! Чтобы что? Из-за этого гада похоронить себя заживо? Я вас прошу, — женщина посмотрела на них с отчаянием, — поговорите с ней! Мы все пробовали, но нас она не слушает. Может, хотя бы вас… Не договорив, она уткнулась лицом в платок. Федя вдруг почувствовал какую-то странную и колкую пустоту в желудке. Да, нужно было поговорить с Алисой. И показалось, что говорить нужно именно сейчас, ни откладывая ни на секунду — а иначе… — Я наверх, — быстро сказал он. Катя пошла за ним. Чем ближе была комната Алисы, тем сильнее разрасталось ощущение холода. Оно появилось в один момент, без каких-либо причин, но за несколько секунд стало настолько сильным, что Федю даже затрясло. — Алиса, — сказал он, зайдя к ней, — ты тут? Странный вопрос. Как будто она могла быть не тут. Но Алиса на него не ответила. Тишина была настолько неестественной и густой, что напоминала туман. Да, как будто всю комнату заволокло туманом, и от этого становилось ещё холоднее. Федя подбежал к кровати, про себя молясь, чтобы она просто спала. Чёрт, чёрт, чёрт! Не просто. Цвет Алисиного лица был землисто-бледным, губы посинели. Послышался тихий, прерывистый хрип. На губах появились пузыри. В руке был зажат блистер с таблетками. Теряться было нельзя. — Ольга, звоните в скорую, — бросил Фёдор, запрокидывая Алисе голову. — Быстро! Домработница, без лишних слов, тут же схватилась за телефон. Катя стояла рядом с Федей, застыв от ужаса и не в силах пошевелиться. — Катя, сюда. — Федя показал на другую сторону кровати, и Пушкарёва машинально приземлилась туда. — Надо её перевернуть. Я держу за голову и плечи, ты за низ. — Федь… — В Катиных глазах читалась паника. — Я не знаю, как. Придерживая голову в нужном положении, Федя осторожно взял Алису за плечо. — Сзади. Бери её за бедро. Здесь, — показал он взглядом. — И здесь, выше. Приподнимай. И на счёт три разворачивай. Разворачиваем вместе. Осторожно. Раз, два, три… Страшно было ошибиться, что-то повредить — но другого выхода не было. Счёт шел не на минуты, а на секунды, а Алиса вот-вот могла захлебнуться рвотой. — Пододвинь подушку, — попросил Федя, продолжая придерживать голову, — да, сюда. Как только он опустил Алису обратно, раздался громкий хрип, и из её горла тут же полилась мутная жидкость. Отсев чуть дальше, Федя приподнял закрытое веко и посветил мобильным — зрачок был расширен до абсолютной черноты и ни на что не реагировал. — Давай, — не выдержал он собственного волнения и повысил голос, — сблёвывай эту дрянь. Чёрт! — Будут через десять минут, — вбежала в комнату Ольга и, увидев представшую перед ней картину, бурно разревелась. — Господи, да что же это! Господи… Господи… — Где сиделка? — зло спросил Коротков. — Почему никого нет? Как такое могло произойти?! — Это я виновата! Я разрешила ей уйти пораньше, у неё что-то дома случилось. Покормила Алису, дождалась, пока она уснёт… И… Боже… — Ещё немного, — кивнул Федя на таблетки, чувствуя, как клокочет в горле, — и она уснула бы навечно! Давай, — похлопал он Алису по плечу, — держись! Господи, как ты их вообще достала?! — Что ещё нужно?! Что надо? Воды? Окно открыть? — Салфетки дайте. Кать, а ты подпирай её сзади, не отпускай. Катя, продолжая сидеть за спиной Алисы, подоткнула свободное место двумя подушками. Федя держал руку на липком и холодном Алисином запястье, слушая слабый, едва уловимый, но, слава богу, действующий пульс. Только бы он был, только бы не исчезал! Ольга подала упаковку салфеток, и он осторожно вытер ей уголки рта от пены и следов рвоты. Муть продолжала идти, и в ней появились белые крошки — следы выпитых таблеток. — Это я виновата, — продолжала повторять Ольга, как заведённая, — это я виновата! — Держись… — стараясь не провалиться в бездну ужаса, попросил Федя Алису. — Держись, держись. Скоро приедет врач. На секунду его взгляд пересёкся с Катиным — таких её глаз он не видел даже в самые худшие моменты. Ни когда пьяный Жданов дрался с Зорькиным, ни когда он приезжал в больницу и довёл Катю до истерики. Нет, это была не истерика. Это был настоящий, дикий страх. Да что говорить, он и сам был в полном коматозе. И, тем не менее, даже в этом состоянии, он нашёл в себе силы сказать Кате: — Всё будет хорошо. Слышишь? — Всё же не может закончиться так? — тихо спросила его Пушкарёва, держа ладони на Алисиной спине, и сама же ответила: — Нет, точно не может. Она не умерла тогда, не умрёт и сейчас. В этом же нет никакого смысла. Да? — Да, — кивнул Федя, убеждая в том числе и самого себя. — Точно нет. Скорая приехала раньше, чем через десять минут — но даже это время показалось вечностью. Когда в комнату зашли врачи, Федя сам не заметил, как выдохнул. — Отравление Фенобарбиталом, — пояснил он. — Предположительно шесть-семь таблеток. Те, быстро оценив ситуацию, начали работать. Всё измерили, обыткали датчиками, поставили катетеры, трубку в горло — и только после этого понесли Алису вниз. — Мы с вами, — очнулась Катя, — поедем вслед. Надо позвонить Станиславу. — Я тоже поеду, — засуетилась Ольга, — я не смогу оставаться дома. — Все поедем. Федя, наконец, почувствовал, как у него подкашиваются ноги. …Алису отвезли в ту же клинику, где она лежала после аварии. Частная скорая была прикреплена к ней же — Ольга сказала, что они всегда звонят туда, и что за конфиденциальность всего произошедшего можно не опасаться. Хотя бы это успокаивало. Не хватало ещё на всю жизнь получить клеймо самоубийцы! Фёдор думал о том, что как только Алиса придёт в себя, он задаст ей такую трёпку, что мало не покажется. Что ей придётся вприпрыжку со своего кресла сбегать — чтобы избежать этой трёпки. Он старался держать себя в этом состоянии злобы, потому что злоба хотя бы была понятна и не так пугала. Другие варианты он даже не рассматривал. …Непонятно, сколько времени прошло. Часы превратились в вечность. Приехал Меркулов. Был везде, что-то улаживал, суетился, громыхал, чуть не убил и так серую от горя домработницу. Сказал, чтоб ноги её больше в их доме не было. Потом очнулся — обнял и попросил прощения. Видимо, понял, что не ему одному плохо. И опять суетился и что-то улаживал. Федя и Катя сидели в холле, не находя в себе сил ни на слова, ни на мысли. — Будешь кофе? — без эмоций спросила Пушкарёва. — Нет, спасибо, — ответил Федя и вяло сострил: — Боюсь, меня сейчас не впечатлят даже здешние круассаны. Меркулов, который вновь появился в поле зрения, продолжал ходить туда-сюда. Он тоже был напуган — исчезла его вечная сытая самоуверенность. Пока что он не успел успокоиться и принять свою любимую иронично-безучастную форму, как это обычно бывало. Ситуация была слишком экстренной. — Станислав, — тихо попросила его Катя, — сядьте. Вы уже сделали всё, что могли. И что не могли, тоже сделали. Остаётся только ждать. Меркулов, смерив их обоих нечитаемым взглядом, всё же сел. И впервые за вечер замер. Судя по всему, это стоило ему огромных усилий. — Я должен сказать вам спасибо, — спустя какое-то время сказал он. — Если бы не вы… — Не мне, — ответила Катя, — а Фёдору. Это он всё сделал. — Вдруг она поднялась: — Пойду. Кофе просить не буду, попрошу принести чай. Федя и Меркулов остались вдвоём. — Ещё раз спасибо, — повторил Станислав. — Не знаю, что ещё сказать. Честно, не знаю. — Можно ничего не говорить, — безучастно предложил Фёдор, смотря в светло-бежевую стену напротив. — Нам всем сегодня крупно повезло. Ещё бы несколько минут… Помолчали. А потом Федя услышал подозрительно тяжёлое дыхание. Обернулся. Меркулов, тоже смотря в стену, зло стиснул зубы. — Тварь. Убью. Лучше бы эта гнида сдохла, чем… — Вдруг его голова безвольно опустилась, и привычно волевые плечи дрогнули. От неожиданности Федя даже задержал дыхание, а Станислав уткнулся покрасневшим лицом в ладони. — Я не переживу, если... Не переживу… Возможно, он даже плакал — этот великий и ужасный Меркулов. Плакал не просто так, а при постороннем человеке. И такое бывает. Чёрт, да где же врач… Где хоть какая-нибудь хорошая новость? Фёдор осторожно похлопал Станислава по спине. — Переживёте. Алиса не умрёт. Это же ваша дочь. Снова помолчали. — Я растил её один, — вновь заговорил Станислав, распрямившись и продолжая буравить взглядом точку на стене. — После того, как её мать ушла, решил, что больше не женюсь. Чтобы не было ошибок, надо просто исключить возможность ошибиться. Да, я всё смог один. Пахал, как папа Карло, чтобы у дочери всё было. Чтобы она знала, что самая лучшая. Но чего-то, наверное, не хватило, раз она… С таким отчаянием вцепилась в какого-то урода! Да ещё и… решилась на это. — Он покачал головой: — Да. Крылья, которые я всю жизнь ей мастерил, проверку на прочность не прошли. — Станислав, деревья не растут до неба, — устало ответил Фёдор. — Если… То есть когда… Когда Алиса придёт в себя, ей придётся найти в себе силы. Она их уже нашла после аварии. Найдёт ещё раз. Может, что-то вы и упустили, но ваш Икар — точно самый сильный. Просто силу направляет не туда, куда надо. Но об этом Федя промолчал. Словно в подтверждение его последних слов появился молодой врач. — Состояние стабилизировалось, — успокоил он всех. — Угроза для жизни миновала. Федя запрокинул голову вверх и поблагодарил небо. То есть потолок. Небо далеко и не видно. Спасибо, провидение, если ты есть. Наверное, есть. — Её можно увидеть? — тут же поднялся Меркулов. — Пока нет. Она на аппаратном дыхании и под воздействием лекарств. Любые стрессы сейчас исключены. Когда будет можно, я обязательно сообщу. Не переживайте, — заверил он Станислава, — опасности нет. Сейчас наша главная задача — наблюдать. Завтра возьмём повторные анализы и проведём консультацию с неврологом. Тогда я смогу дать более точную информацию… Вернулась Катя и, поняв, что всё хорошо, обессиленно опустилась на прежнее место. — Чай сейчас будет готов. С мятой… Нам всем надо успокоиться. Станислав остался стоять. — Успокоюсь я только тогда, — мрачно сказал он, — когда этот скот получит по заслугам. — Да, — задумчиво согласился Федя. — Лично я бы прям сейчас дал ему по роже. Раз десять. — По роже — это слишком просто. Даже десять раз. — Ну уж извините. У меня в арсенале только этот метод. Другими не располагаю. — А, может, хватит? — нервно предложила Катя. — Об Алисе надо думать, а не о посторонних. Слава богу, что она жива! А от того, что кому-то будет плохо, ей лучше точно не станет. Федя перехватил взгляд Меркулова — они впервые в жизни друг друга поняли. Но промолчали. Не сейчас. *** Катя домой не поехала — наверное, не хотела оставаться наедине со своими мыслями. Поехали к Феде. Он тоже не хотел оставаться один. Скорее всего. Он не знал. Ничего не знал. Эмоции до сих пор не вернулись. Аппетита не было, хотя живот пел заунывную песню. Вот что бы ни происходило — а жрать подавай. Закинулся тем, что осталось со вчера: картошкой с курицей. Катя есть отказалась, зависла в ванной. Так надолго, что Федя уже хотел идти проверять, всё ли в порядке. — Всё в порядке, — вышла она в серой растянутой футболке, которую он ей выдал. Красная, как свежесваренный рак. — Мне надо пропариться, когда я… не знаю, что делать. Федя приоткрыл кухонное окно и закурил. Вообще, в последнее время он старался бросить, но пока не очень получалось. Сегодня — все попытки провалились с треском. — Я с утра помоюсь. Ничего не соображаю и вряд ли начну. Катя села за стол и взяла чай, который Федя ей заварил. Отпила совсем чуть-чуть и поставила чашку обратно. — Не могу. Он у меня скоро из ушей польётся. Слушай, — она вдруг замялась, — а можно я у тебя возьму?.. Коротков посмотрел вопросительно. — Курить? — Да, — Катя неловко дёрнула плечом. — Есть и пить не хочется. Но чего-то хочется всё равно. Федя дал ей начатую сигарету. — Ты когда-нибудь пробовала? — Да. В университете однажды однокурсницы пристали. Пришлось попробовать, чтобы отстали. — Катя неторопливо затянулась, даже не поморщившись. — Господи, какая мерзость. — И затянулась ещё. Наступала ночь. В тепло квартиры из темноты проникал влажный сентябрьский воздух; по стенам и стёклам едва слышно отстукивала слабая морось. Лето, по ощущениям, закончилось давным-давно. О чём-то таком тихо пел радиоприёмник, стоявший на холодильнике. — Ну вот, — Федя достал себе новую папиросу, понимая, что старая к нему не вернётся, — пропаришься изнутри. — Что-то в этом есть. — Смотри только не подсядь. — Это вряд ли. Катя внимательно посмотрела на Фёдора, и он почувствовал этот взгляд щекой. Оставшись вдвоём, они ещё не обсудили то, что произошло — что-то выдавить из себя по этому поводу казалось невозможным. — Где ты научился так быстро оказывать первую помощь? — В школе ОБЖ-шник толковый был. Каждую неделю практика. В универе тоже курс. — Думаю, дело не только в толковом учителе. Но и в толковом ученике. Серьёзно. Если бы не ты… Я не знаю, что бы было. Феде вдруг стало неуютно — он не хотел вот этого. Похвалы, пусть и от Кати, благодарственных комментариев и прочего. Быть главным героем ситуации. Он делал то, что мог, и должен был сделать любой другой на его месте. — Венки бы заказывали, — отмахнулся он, сморщившись. — Кать, не надо. Катя поняла и разглагольствовать не стала. — И всё-таки — это знак. Что ты на своём месте. Сегодня это было видно. — Ну да, — Коротков не выдержал и фыркнул, — обучение с практикой в первый же день. Спасибо Алисе. Чип и Дейл спешат на помощь, — он с силой затушил сигарету об пепельницу, — даже если их об этой помощи не просили. Чёрт!.. Пойдём спать. Он мог бы пойти на гостевой диван. Или Катя могла бы. Но никто не пошёл — легли, не сговариваясь, на Федину кровать, накрывшись разными одеялами. Поодиночке было страшно. Заснуть, вопреки ожиданиям, не получалось. Остаточное перевозбуждение настойчиво свербило в мозгах, и никакой мятный чай не помог. — Я думал, — заговорил в итоге Федя, — что когда с ней случится то же, что и со мной, я первый ей всё скажу. Спрошу её: ну что, самая умная, да? Ну и как оно? А теперь… не знаю. — И вдруг повысил голос: — Затрещину хорошую дал бы, чтобы мозги у дуры появились. Не поможет только. — Не поможет, — согласилась Катя. — Она в инвалидном кресле, любимый человек предал. Лучшая подруга оказалась не подругой. И скрывалась так умело, что даже мы, такие умные, ничего не поняли. Наконец, он почувствовал хоть что-то — и этим «что-то» было возмущение. — Но это не повод хвататься за таблетки! — Мы не можем прочувствовать степень чужого отчаяния. Значит, она не видела другого выхода. — И ты говоришь об этом так спокойно? — Наверное, это шок, — вздохнула Пушкарёва устало. — Я ничего не понимаю, честно. Но осуждать не хочу. Нас тоже предавали, но мы хотя бы в состоянии собой распоряжаться. — Она повернулась к Феде лицом, оставаясь на расстоянии: — И ты не осуждай, ладно? Главное, что мы успели. Это судьба. Федя тоже повернулся на бок, лицом к Кате. — Судьба, — повторил он, смотря в сонные глаза напротив. — В последний год она постоянно подкидывает нам какую-то дичь. — Да, — Катя нашла в себе силы на улыбку, — но, я думаю, мы с ней неплохо справляемся. Давай спать? — Давай. — Федя закрыл глаза, надеясь, что у него получится. Овец, что ли, начать считать? Но счёт ему вскоре заменила Катина макушка, которая оказалась у него на груди. Катя спала и обдавала его тёплым дыханием. Сегодня Федя уже успел убедиться, что обычное, простое дыхание — это охренеть какая ценность. Особенно дыхание того, кто тебе дорог. Это означает жизнь — несмотря ни на что… Через несколько минут он тоже крепко спал. Только радио, которое забыли выключить, не спало и продолжало тихо работать. Город стреляет в ночь дробью огней, Но ночь сильней, её власть велика. Тем, кто ложится спать, спокойного сна, Спокойная ночь.