Часть 1

Здесь так тихо, Лишь шуршание океана, меня кутает, что сигаретный смог, здесь исходов миллионы и сейчас идет тот, в котором я почему-то выжил, а ты не смог. Здесь есть сотни дверей — Только первой открылась та, где ты кормишь червей, а меня сожрала вина, где есть сила — возможно та, что меня спасла, что сейчас так противна и ненавистна. Шесть лет уже срок, но меня так же гложут мысли, а ты так же моя семья. Мы искали дом — я отстроил его, как смог, как строят обычно склепы и в них же плачут, Я вырос, брат, не в того, кто дает сдачи а в того, кто стреляет первым. И, возможно, я рад, что ты этого не застал. Моя кожа изорвана шрамами, чернилами размалевана, по утрам умываюсь кровью который год, потому что ты умер, а та чертова злая сила все же во мне живет. И хрустят черепа, как ветки сухих деревьев, и наркотик почти постоянно в моем мозгу, я живу как могу, потому что меня жрет скверна. Я чертовски устал и я больше так не хочу. Мы любили волков по детству, и мы мечтали, что наша маленькая недо-стая, пройдет нелегкий уготованный для нас путь, только стая распалась, и я один тут. ни выдохнуть, ни вдохнуть. Шон был волком, благородным и честным зверем, и мораль мою в могилу с собой унес Только вот я не волк, хотя все еще ему верен, я обычный оголодавший пес. Изо рта течет пена и взгляд так плывет, что трудно и устоять. волки гибнут красиво в лесной глуши, а вот в бешеных псин легче всего стрелять *** В это сложно поверить, брат, но это еще не все. Открываю другую дверь, в этой ни на секунду еще не останусь. Открываю, делаю шаг и… почему-то я улыбаюсь, и улыбка моя разбивается на осколки, и мне хочется выть отчаянно, будто волку, потому что снова грызет вина. Тут за окном шелком прядет зима, а ты на другом конце фотокарточки, здесь Бивер-Крик и я — трус, не сумевший пойти на риск. Так что теперь ты с Кесседи — только ввысь, а я гнию здесь, не обуздавший свою печаль, наложенную на сердце и на ноге пластмассовую печать. Волки уходят, не остаются там, где камин обжигает шерсть неестественно и безлико. Их удел — бежать к солнцу, но его лучи для меня закрыты, хотя бы до конца этой гребанной злой зимы. Волки любят свободу, а меня заковали в цепи, и так хочется к брату, где леса и бескрайние степи закаляют сердца и почти обжигают кожу. Только для труса это ведь слишком сложно. Улыбайся, смотри на фото Улыбайся, когда самому выть охота *** Это страшно — что порознь и вразнобой. Но страшнее другая дверь, где ты — на убой, а я плачу так сильно, что ты становишься силуэтом. За тобою конвой, все мечты и надежды расхристаны и раздеты, и им в грудь прилетает злая шальная пуля. Ты — смиренно на суд, я — в сборах к деду с бабулей. Ты принимаешь то, что не должен был, волк в несвободе гасит звериный пыл, я же лелею его под сердцем, пытаясь взрастить как больную презренную тварь. Я — живу, Ты — в тюрьме, и мы больше не смотрим вдаль, там где мили съедает бледнеющий горизонт, там где дом и семья, там где наш с тобой общий долг пред отцом. наконец стать счастливыми? боже мой, тебя бьют заключенные! где ж мне найти покой? Я устал, я разбит, не хочу превращаться в монстра, но один не справляюсь и часто совсем не сплю. Шон мне нужен, как нужен обычно воздух. Я без него вообще уже не могу. Он мой свет, я расту и тянусь к нему, а он тянет себя на дно, лишь бы спасти меня. Нахрена, в таком случае, вообще нам нужна семья? Я расту без солнца долгий десяток лет, а из тюрьмы выходит почти что живой человек. Он не брат, не семья, он только три буквы Ш-о-н Он себя потерял, а я даже себя не нашел. *** Наш конец так ужасен — главное продержаться. есть та дверь, дойти до которой обязаны попытаться. Мы доходим и тут все так, как и быть должно. Я смеюсь, ты рисуешь, Финн смакует вино на пляже. И тут звездное небо, шепот песка и солнце, посмотрю на тебя. Живой. Не побитый жизнью, а я просто подросток — язвительный и капризный. Я не думаю сколько пролито было крови — слишком часто меняю роли и раскадровки. Здесь есть Шон и он рядом, надеюсь, что навсегда. И пусть каждый за это меня осудит. Но Мексика — страна смерти. Как она решила, все так и будет.