Часть 8

Я стою перед зеркалом в простом белом платье из тонкого шелка. Ткань мягко струится по телу, нежно обволакивая мой заметно округлившийся живот. Провожу рукой по животу - такой непривычно большой, но уже такой родной. Шесть недель в этой золотой клетке действительно изменили меня внешне - кожа приобрела здоровый оттенок, под глазами исчезли темные круги от недосыпа, волосы блестят. Я выгляжу как картинка из глянцевого журнала - ухоженная беременная невеста. Но внутри все сжимается от противоречивых эмоций. Легкая тошнота, постоянный спутник последних месяцев, снова подкатывает к горлу. Делаю глубокий вдох, пытаясь успокоить нервную дрожь в пальцах. В зеркале отражается молодая женщина, внешне спокойная и собранная, но ее глаза выдают правду - в них застыла плохо скрываемая тревога, почти паника. Сегодня я выхожу замуж за человека, которого боюсь больше всего на свете. Я не хотела этого брака. Каждая клеточка моего тела сопротивлялась этой идее, а тошнота, ставшая моим постоянным спутником, усиливалась при одной мысли о предстоящей церемонии. Но все вокруг, словно сговорившись, давили на меня. Костя, с его мягкой настойчивостью и убедительными аргументами. Моя мать, чей голос дрожал от беспокойства, когда она говорила о будущем внука. Даже доктор в женской консультации, пожилая женщина с добрыми глазами, качала головой и вздыхала: — Милочка, вы же понимаете — ребёнку нужен отец. Их слова эхом отдавались в моей голове, сливаясь в бесконечный хор: — Это просто формальность ради будущего малыша. — В твоём положении это самое разумное решение. — Подумай о ребёнке. Каждый раз, когда я слышала эти фразы, чувствовала, как немеют кончики пальцев, как перехватывает дыхание, как холодный ком страха растёт где-то в животе, прямо рядом с тем местом, где растёт мой ребёнок. Но я молчала, глотая слёзы и сжимая кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони, оставляя маленькие полумесяцы — следы моего беззвучного протеста. Смотрю на своё отражение и чувствую, как к горлу подкатывает комок. Ладони дрожат, когда я прикасаюсь к животу через тонкую ткань платья. — Малыш, — шепчу я, и голос срывается. — Это всё ради тебя. Только ради тебя. — Делаю глубокий вдох, пытаясь успокоить участившееся сердцебиение. В последнее время я часто разговариваю с ним - рассказываю сказки, делюсь своими страхами, мечтами. Иногда мне кажется, что он отвечает - легким движением, едва заметным толчком. Прислоняюсь лбом к прохладному стеклу зеркала, закрываю глаза. Тошнота, ставшая привычной спутницей, накатывает волной. — Знаешь, — продолжаю шептать, поглаживая живот круговыми движениями, — я обещаю тебе самое счастливое детство. Ты будешь играть в солнечном саду, строить замки из песка, смеяться так громко, что птицы будут разлетаться. Ты никогда не узнаешь о том страхе, что сейчас сжимает моё сердце. О той темноте, что окружает твоё появление на свет. — Я чувствую, как по щекам катятся слёзы, но продолжаю говорить, потому что эти обещания - единственное, что держит меня на плаву: — Ты будешь самым любимым, самым защищённым, самым счастливым. Мамочка об этом позаботится. В ЗАГС вхожу на подгибающихся ногах, хотя внешне стараюсь держаться прямо. Каждый шаг отдается гулким эхом в ушах, а во рту пересохло настолько, что язык будто прилип к нёбу. Сердце колотится где-то в горле, и я судорожно сжимаю букет, чтобы скрыть дрожь в руках. Тошнота, ставшая такой привычной за последние месяцы, накатывает особенно сильно. Костя ждёт у стола регистратора — его образ будто вырезан из глянцевого журнала: идеально сидящий костюм, выверенная поза, едва заметная улыбка, от которой у меня по спине бегут мурашки. Рядом с ним Саша — шафер и друг, но в моих глазах скорее тень, молчаливое напоминание о том, что происходит за стенами тюрьмы. Медленно обвожу взглядом небольшой зал. Каждое лицо отпечатывается в памяти с болезненной четкостью: моя мать — она сияет от счастья, не замечая паники в моих глазах; Наташа — её взгляд полон тревоги и понимания; Катя с Андреем — они держатся за руки, но я замечаю напряжение между ними; пара коллег Кости из тюрьмы — их присутствие кажется мне зловещим напоминанием о его настоящей работе. Нины нет — вчера Костя как бы между прочим сообщил об их "официальном расставании", но эта ложь повисла в воздухе тяжелым, удушающим туманом. Я знаю правду — никакого развода не было, как не было и многого другого, о чем он говорит с такой убедительной легкостью. Роспись проходит как в тумане. В ушах стоит гул, а сердце бьется так сильно, что, кажется, его стук слышен всем присутствующим. Когда регистратор задает вопрос, мой голос звучит чужим и надломленным. "Да" выходит хриплым шепотом, и я чувствую, как к горлу подкатывает тошнота. Пальцы немеют, когда я беру ручку — она кажется неподъемной. Подпись выходит кривой и неуверенной, я едва могу разобрать собственные инициалы из-за предательской дрожи в руках. Рядом со мной Костя излучает спокойствие и уверенность. Его движения отточены, будто он репетировал их сотни раз. В какой-то момент наши взгляды встречаются, и я вижу в его глазах что-то похожее на торжество. Он подписывает документы с легкостью человека, для которого это просто очередной пункт в длинном списке задач. На скромном ужине в ресторане я почти не притрагиваюсь к еде — желудок скручивает от напряжения. Костя не отходит от меня ни на шаг, его рука, теплая и сухая, крепко держит мою ладонь. Он улыбается гостям, произносит правильные тосты, смеется в нужных местах. Со стороны мы выглядим идеальной парой: заботливый муж и его беременная жена. Только я чувствую, как его пальцы чуть сильнее сжимаются на моем запястье, когда кто-то из гостей подходит слишком близко. В его безупречной маске любящего супруга нет ни единой трещины, и от этого становится еще страшнее. Моя мать подходит поздравить нас, и я чувствую, как внутри всё сжимается. Её глаза блестят от слёз радости, и это делает происходящее ещё более болезненным. Тошнота подкатывает к горлу, когда она заключает меня в объятия. — Доченька, — её голос дрожит от волнения, — я так счастлива за тебя. Наконец-то ты нашла настоящего мужчину. Её руки немного дрожат, когда она прижимает меня к себе. От неё пахнет знакомыми с детства духами, и на секунду мне хочется разрыдаться, уткнуться в её плечо как в детстве и рассказать всю правду. Но я сдерживаюсь, глотая ком в горле. — Мамочка... — только и могу выдавить я. — Тише, тише, — она гладит меня по спине, принимая мои слёзы за проявление счастья. — Ты сделала правильный выбор. Он будет заботиться о вас обоих. — Она осторожно касается моего живота. — О троих. В её голосе я впервые за долгое время слышу искреннюю теплоту и гордость. Это причиняет почти физическую боль. Мать отстраняется, вытирая слёзы, и я вижу, как она смотрит на Костю — с восхищением и благодарностью. Она уже полностью под его чарами — он регулярно привозит ей подарки, вызывает мастеров починить сантехнику, интересуется её здоровьем, всегда находит время выслушать её истории о молодости. — Знаешь, — шепчет она мне на ухо, пока Костя разговаривает с гостями, — он вчера привёз мне лекарства. Сам съездил в аптеку, представляешь? Такой внимательный... Я киваю, чувствуя, как к горлу подступает новая волна тошноты. Поражаюсь, насколько манипулятивной может быть эта "забота" — идеально просчитанная стратегия, превращающая мою мать в его преданного союзника. В голове стучит: "Если бы ты только знала, мама... Если бы ты только знала..." После тоста родителей гости расходятся по залу. В горле пересохло, к вискам подступает тупая боль. Наташа и Катя, заметив мое состояние, молча берут под руки и ведут в дамскую комнату. Их прикосновения теплые, поддерживающие — единственное, что сейчас кажется настоящим. В туалетной комнате прохладно и тихо. Звуки праздника приглушены толстыми стенами. Я прислоняюсь к мраморной столешнице, чувствуя, как дрожат колени. В зеркале отражается бледное лицо с расширенными зрачками — я едва узнаю себя в этой испуганной невесте. — Ты в порядке? — Наташа осторожно касается моего плеча. Её голос мягкий, в глазах тревога. Она достает из сумочки бутылку воды, протягивает мне. — Всё замечательно, — пытаюсь улыбнуться, но губы дрожат. Делаю глоток воды — она кажется безвкусной. Наташа и Катя обмениваются взглядами — они знают, что я лгу. Наташа берет мои ледяные руки в свои: — Помнишь мой девичник? Я была такой счастливой, так ждала свадьбы... — её голос срывается. — А сейчас живу с мужчиной, который считает, что мой ребёнок от другого. — Она нервно теребит рукав платья, и я замечаю синяк на её запястье. Меня накрывает волной тошноты. Воспоминания о девичнике Наташи вспыхивают в голове — смех, шампанское, глупые конкурсы, разговоры о будущем. Всё это кажется таким далеким, будто из другой жизни. Сейчас мы здесь — три женщины, связанные тёмными тайнами: одна замужем за убийцей, другая носит ребёнка после насилия, а я... — А как у вас с Андреем? — спрашиваю у Кати, пытаясь отвлечься от собственных мыслей. Руки всё еще дрожат, и я прячу их в складках свадебного платья. Катя опускает глаза, нервно поправляя прическу: — Он почти не бывает дома. Говорит, что работает. — Она делает паузу, закусывает губу. — Маша, я знаю, что происходит. Андрей мне рассказал про... про тюрьму. Про Костю. — Её шепот едва различим. По спине пробегает холодок, во рту появляется металлический привкус страха: — Что именно он рассказал? — Про эту схему с родственниками заключённых. Как вы даёте им... завершить месть. — Катя произносит это почти беззвучно, словно сами слова могут причинить боль. — И ты... — у меня перехватывает дыхание. — Я никого не осуждаю, — быстро говорит Катя, нервно оглядываясь на дверь. — Андрей убеждён, что это справедливо. Что система сломана и нужно действовать самим. Но мне страшно, Маша. Он изменился. Стал холодным, расчётливым. — Её пальцы нервно теребят подвеску на шее. Я молчу, чувствуя, как к горлу подступает ком. В висках стучит кровь. Понимаю, что всех троих что-то связывает — что-то тёмное и неправильное. Но сказать об этом вслух, признать вслух — значит сделать это реальностью. В зеркале за нашими спинами отражаются три бледных лица, три пары испуганных глаз. — Нам пора возвращаться, — говорю я наконец, пытаясь унять дрожь в голосе. Поправляю макияж трясущимися руками. — Костя будет искать. — От одной мысли об этом желудок скручивает спазмом. Свадебный вечер завершается непривычно рано — около девяти. Голова кружится от усталости и эмоционального напряжения, каждый мускул ноет после часов стояния на каблуках. Мы с Костей садимся в машину — салон пахнет новой кожей и его одеколоном. В горле все еще першит от сдерживаемых слез. Всю дорогу домой Костя не отпускает мою руку, его пальцы теплые и уверенные, а мои — холодные и влажные от нервного напряжения. Он говорит о завтрашнем дне, о планах на будущее, его голос звучит мягко и воодушевленно. Я киваю в нужных местах, но слова доносятся будто сквозь вату. В висках пульсирует тупая боль, а кружевной корсет платья, казавшийся с утра таким красивым, теперь впивается в ребра как смирительная рубашка. Костя выглядит действительно счастливым — его глаза блестят, на губах играет легкая улыбка. Он то и дело бросает на меня нежные взгляды через зеркало заднего вида. А я считаю повороты до дома и пытаюсь справиться с подступающей тошнотой, гадая, действительно ли это от беременности или от осознания того, что теперь это моя реальность — навсегда. Дома Костя открывает шампанское и виноградный сок. Мои руки все еще подрагивают, когда я беру хрустальный бокал - красивый, новый, наверное, из свадебного набора. Сок холодный, и от него немного сводит зубы. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Костя, внимательно глядя на меня. — Немного устала, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — День был длинный. — Знаешь, — он делает паузу, вертя бокал в руках, — я давно мечтал об этом дне. О том, как мы будем вместе. По-настоящему. Я киваю, не зная, что ответить. В горле встает ком, и я с трудом делаю глоток. Платье все еще давит на ребра, корсет словно стягивает грудную клетку. — За нашу семью, — произносит он, поднимая бокал. Его голос звучит мягко и уверенно. — За семью, — эхом отзываюсь я, чувствуя, как эти слова царапают горло. Костя ставит бокал и подходит ближе. Когда он целует меня - нежно, осторожно, без напора - я чувствую легкий запах шампанского и его привычный одеколон. Закрываю глаза, пытаясь раствориться в этом моменте, найти в себе хоть искру тепла или нежности. — Ты такая красивая, — шепчет он. — Я люблю тебя. В полумраке комнаты его зрачки расширены, в них отражается теплый свет торшера. И на мгновение - всего одно короткое мгновение - я почти верю ему. Почти верю, что это нормально - так жить, так чувствовать, так существовать. В спальне воздух кажется густым и тяжёлым. Моё тело ощущается чужим, неповоротливым — каждое движение даётся с трудом, будто я двигаюсь под водой. Пальцы всё ещё подрагивают, когда я расстёгиваю молнию на платье, и холодный воздух касается разгорячённой кожи. В висках стучит от усталости, перед глазами плывут тёмные пятна. Костя не пытается близости — и от этого становится ещё страшнее, потому что его нежность и терпение кажутся частью какого-то большого, тщательно продуманного плана. Он просто обнимает меня, и его прикосновение обжигает кожу через тонкую ткань ночной рубашки. — Сегодня был самый счастливый день в моей жизни, — шепчет он, и его дыхание щекочет мою шею, вызывая волну мурашек. Через несколько минут его дыхание становится ровным и глубоким — он засыпает. А я лежу, застыв в его объятиях, боясь пошевелиться. Его рука лежит на моём животе — тяжёлая, собственническая. Тошнота подкатывает к горлу волнами, и я считаю секунды между ударами сердца, пытаясь отвлечься от паники, медленно расползающейся по венам. Глядя в потолок, где лунный свет рисует причудливые тени, я понимаю, что оказалась в сказке — мрачной, извращённой версии сказки о принце, который спас принцессу от жестокого мира. Только в этой версии принц может оказаться страшнее всех чудовищ, от которых он меня якобы защищает. Следующие две недели растягиваются в бесконечность странного, искусственного счастья. Каждое утро я просыпаюсь с тяжестью в груди, которая постепенно отступает под натиском заботливых жестов Кости. Он готовит для меня завтраки - пышные омлеты с зеленью и свежевыжатые соки, от одного запаха которых меня мутит, но я заставляю себя есть, благодарно улыбаясь. Токсикоз накатывает волнами, и в такие моменты его поддержка кажется почти искренней. Он водит меня к лучшим врачам в городе - светлые кабинеты, вежливые медсестры, новейшее оборудование. Покупает крошечные пинетки и комбинезоны, и каждый раз, когда я держу в руках эти вещи, меня охватывает странное оцепенение. Его нежность и внимательность безупречны - ни одного резкого слова, ни одного косого взгляда. Никаких "симптомов", о которых предупреждала Нина. В такие моменты я почти верю, что смогу научиться жить так. Что однажды утром проснусь и пойму - это действительно счастье. Но иллюзия рассыпается, когда я замечаю детали. Как он берет мой телефон, думая, что я сплю, и методично проверяет каждое сообщение, каждый звонок. Его пальцы двигаются быстро и уверенно - он делал это уже много раз. Как он "случайно" оказывается у женской консультации после моего приема, хотя должен быть на смене в тюрьме - просто "решил сделать сюрприз". Как напрягаются мышцы его шеи и желваки ходят на скулах, когда я слишком долго разговариваю по телефону с Наташей или Катей. В такие моменты страх возвращается - холодный, липкий, заползающий под кожу. Каждое воскресенье превращается в особый вид пытки. Я сижу за маминым столом, стараясь сохранять вежливую улыбку, пока желудок скручивает от тошноты. Запах жареного мяса и свежей выпечки, обычно такой уютный и родной, теперь вызывает спазмы. Костя сидит рядом, его рука "заботливо" лежит на моей коленке, и от этого прикосновения кожа покрывается мурашками. Я делаю маленькие глотки воды, пытаясь унять дрожь в руках. Мама суетится вокруг него, и каждый раз, когда она смеётся его шуткам, внутри что-то обрывается. Её глаза светятся той особой теплотой, которую я так редко видела в детстве. Костя помогает ей на кухне - режет салаты, моет посуду, даёт советы по приготовлению соуса. Их негромкие голоса и смех доносятся до меня, пока я сижу в гостиной, обхватив себя руками, пытаясь согреться несмотря на жару за окном. — Он особенный, — говорит мать позже, когда мы остаёмся вдвоём на кухне. Её щёки раскраснелись от вина и радости. — В нём есть стержень. Такой был у твоего деда. — Она счастливо вздыхает, и у меня перехватывает горло. Правда жжёт язык - о Нине, чьи глаза всё ещё преследуют меня в кошмарах, о ночных криках Кости, от которых я просыпаюсь в холодном поту, об аутсорсе и его "клиентах", о телефоне, который он проверяет каждую ночь. О том, как я задыхаюсь под весом его постоянного контроля. Но глядя на маму - такую живую, такую счастливую впервые за долгие годы - я глотаю все слова вместе с подступающими слезами. Киваю, улыбаюсь, обнимаю её. И чувствую, как внутри что-то медленно умирает с каждым воскресным обедом, с каждой невысказанной правдой. Однажды вечером я встречаюсь с Наташей в маленьком кафе недалеко от дома. Живот немного тянет, и я машинально поглаживаю его, пытаясь унять тошноту. Мы забиваемся в самый дальний угол, подальше от посторонних глаз. Вокруг шумно – звенят приборы, смеются посетители, но мы всё равно говорим почти шёпотом, склонившись друг к другу через столик. — Как ты? — Наташа внимательно всматривается в моё лицо. Её взгляд скользит по синякам под глазами, которые я безуспешно пыталась замаскировать консилером. — Нормально, — я отвожу глаза, размешивая нетронутый чай. — Костя... заботится обо мне. — А Саша... — Наташа нервно теребит салфетку, — он стал другим. Совсем другим. Помнишь, как он злился из-за беременности? Кричал, что я всё испортила? — Она делает глубокий вдох. — Теперь он словно подменённый. Всё время говорит о малыше, планирует, какие игрушки купит, какую кроватку... Я чувствую, как холодеет спина. — Когда это началось? — После той поездки с Костей, — Наташа понижает голос до едва слышного шёпота. — Что-то случилось там, Маша. Что-то... страшное. Я вижу это в его глазах. В голове вспышками проносятся образы: незнакомец на моей свадьбе с пустым взглядом, оглушительный выстрел в тюремном коридоре, тихий голос Кости, говорящего о людях, которые "знают слишком много". К горлу подкатывает тошнота, на этот раз не имеющая ничего общего с беременностью. — Давай лучше поговорим о чём-нибудь другом, — выдавливаю я, судорожно глотая воздух. — Расскажи, какие имена для малыша придумали? Возвращаюсь домой на ватных ногах. Голова гудит от разговора с Наташей, в животе неприятно тянет. Костя встречает меня в прихожей — высокий, подтянутый, в домашней футболке. От него пахнет свежим кофе и едва уловимым запахом сигарет, который он всегда пытается скрыть. — Я волновался, — говорит он мягко, помогая мне снять пальто. Его пальцы на миг задерживаются на моих плечах — не угрожающе, просто обозначая присутствие. — Прости, задержалась с подругой, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. Желудок скручивает новым спазмом. — Ничего страшного, — Костя целует меня в висок. — Я заказал твою любимую пасту. Ты бледная сегодня. За ужином я украдкой наблюдаю за ним. Что-то не так — движения слишком резкие, будто под кожей натянуты тугие струны. Вилка чуть подрагивает в его руке, когда он подносит её ко рту. В уголке правого глаза периодически дергается малозаметный тик — верный признак надвигающейся бури. Я научилась читать эти знаки как метеоролог читает предвестники шторма. — Тебе нехорошо? — спрашивает он, замечая, что я почти не притронулась к еде. — Немного тошнит, — признаюсь я. — Наверное, токсикоз. Его лицо смягчается, морщинка между бровей разглаживается. — Может, тебе прилечь? Я киваю, с облегчением отодвигая тарелку. Мы перебираемся на диван, где я устраиваюсь, положив голову ему на колени. Его пальцы рассеянно перебирают мои волосы, но я чувствую напряжение, пульсирующее в его теле. Сегодня определенно "плохой день" — значит, ночью придут кошмары. Он будет метаться по постели, выкрикивая незнакомые имена, а я буду лежать рядом, боясь пошевелиться. Но этой ночью всё идёт иначе. В полночь раздается звонок. Костя мгновенно подбирается, как хищник перед прыжком. Короткий разговор: — Да. Понял. Еду. Он встает, и я чувствую, как холодный воздух заполняет пространство, где только что было его тепло. — Срочный вызов? — спрашиваю я, обхватывая себя руками. — Да, на работе проблемы, — он уже натягивает джинсы, методично застегивает рубашку. Движения чёткие, отработанные. — Что случилось? — спрашиваю я, чувствуя, как тяжелеют веки от усталости. Голова немного кружится — последствия токсикоза все еще дают о себе знать. — Рабочие дела. Спи, — он наклоняется и целует меня в лоб. Его губы теплые, но какие-то напряженные. — Я скоро вернусь. — В его голосе проскальзывает металлическая нотка, от которой по спине пробегает холодок. Проваливаюсь в тревожную дремоту, но резкий шум в гостиной выдергивает меня из сна. На часах 3:46 утра. Сердце колотится где-то в горле. Руки дрожат, когда накидываю халат. Медленно, почти на цыпочках, выхожу из спальни. То, что я вижу, заставляет меня застыть в дверях. Колени подкашиваются, приходится опереться о дверной косяк. Костя и Саша стоят посреди комнаты. Тусклый свет торшера отбрасывает жуткие тени на их лица. Между ними — бессознательное тело молодого мужчины, которого они держат под руки. Голова мужчины безвольно свисает, с уголка рта тянется нитка слюны, на виске запеклась кровь, образуя неровную бурую корку. — Что происходит? — слова вырываются сами собой. Мой голос звучит хрипло и чуждо, будто говорит кто-то другой. В горле пересохло, к горлу подступает тошнота. Костя медленно оборачивается. Его движения какие-то механические, неестественные. Лицо спокойное — слишком спокойное, как маска. Но глаза... глаза лихорадочно блестят, и в них пляшут безумные огоньки. — Машенька, милая, прости, что разбудили, — он пытается улыбнуться, но улыбка выходит кривой. — Это Олег. Он побудет с нами, пока мы не решим вопрос со следующим клиентом. — Клиентом? — я не могу оторвать взгляд от безжизненного тела. В ушах шумит, комната начинает кружиться. — Костя... что вы с ним сделали? — Ничего страшного, — он говорит мягко, почти нежно, тем же тоном, каким недавно обсуждал покупку детской кроватки. От этого контраста к горлу подкатывает новая волна тошноты. — Он просто перебрал немного. Хороший человек, между прочим. Его дочь убили три месяца назад. Понимаешь, он заплатил... заплатил за право лично казнить убийцу. Мы просто поможем ему с этим. Но пока нужно подержать его здесь, пока всё не организуем. Я чувствую, как земля уходит из-под ног. "Клиент" — это не просто пьяный мужчина на нашем полу. Это отец, ищущий мести, человек, готовый заплатить за право убить. Руки начинают дрожать сильнее, во рту появляется металлический привкус. В этот момент мужчина слабо стонет и приоткрывает глаза. Его взгляд мутный, расфокусированный, полный боли и страха. Он смотрит прямо на меня и шепчет: — Где я? Помогите... — Его голос дрожит, как у испуганного ребенка.